#загадочная_история_аллана_уэйна ; что было бы, если бы аллана всё-таки обратили в вампира (в условном согласовании с каноном книги и описанием процесса превращения из ловца чудес)
Умирать больно.
Это отвратительное чувство, когда ты понимаешь, что каждый вздох может стать последним, я не хочу никогда больше переживать. Ха, я вообще ничего больше не смогу пережить — мертвецы ведь не живут.
Ещё одно отвратительное знание и опыт, который я унёс с собой в метафорическую могилу. Реальной я удостоен не был. Слишком ты юный, как сказал Александр.
Хуже было только чувствовать, как неправильно срастаются кости и заживает простреленное лёгкое. Кровь текла отовсюду, только из глаз ещё не успела пойти.
Я не просил меня обращать. Это, как и многие другие вещи в моей ещё-жизни, выбрали за меня.
Я даже не был уверен, кто именно это сделал, Алекандр или всё-таки другой вампир, в логово которых меня притащили в надежде, что я всё-таки выкарабкаюсь.
Но с нашим уровнем медицины, простреленное насквозь лёгкое означало смерть. Болезненную и не очень долгую. Бинты, прижигание, перевязи. Всё не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытал потом.
Никакого Рая мне уже не светило, учитывая всё то, что я успел натворить в жизни, но кто же знал, что Ад придёт за мной на эту бренную землю.
Казалось, уснул в лихорадке, а проснулся в настоящей агонии. Одно воспоминание об это заставляет меня передёргивать плечами как при ознобе. Ничего не заживало просто так, а теперь мне нужна была кровь. Много крови, чтобы вылечить ранение, и я чувствовал её во рту, в глотке, в своём изменившемся желудке. Кто-то напоил меня, пока я был в отключке, и мне оставалось только молиться, чтобы кровь была животная.
Мутило, но хуже было то, что мне всё равно хотелось ещё и ещё. А ещё мне хотелось тишины. И темноты. И гроба. И осинового кола в сердце. На эту просьбу Александр покачал головой, но другие выполнил, видимо, впервые в своей долгой жизни испытав сострадание к кому-то. Выводил меня на улицу только глубокой ночью, когда единственными, кого я мог услышать, были насекомые и треск веток.
В бессмертии не было ничего прекрасного. Я тому был свидетелем.
И теперь я был обречён.
Не помню сколько я тогда кричал на Александра, но точно долго. Горло у меня охрипло, глаза болели от слёз, клыки расцарапали губу до инородной крови.
Александр, к его чести, ни разу меня не прервал. А на моё требование, злое и охрипшее, не оставлять меня теперь, неожиданно согласился.
Потом мы об этом никогда не говорили. Я просто шёл за ним, снова менял всю свою жизнь с нуля и надеялся, что когда-нибудь это всё-таки закончится.
А потом стало всё равно. Обидно, да, до боли просто, но сделать с этим я всё равно ничего не мог.
Александр тогда сказал, что угрюмый и обиженный я ему нравился больше. Меньше разговаривал и не так действовал на нервы. Но я знаю, что это очередная пустая болтовня.
Александру ведь нравится, когда я с ним спорю. И теперь он был обречён на эти споры ещё минимум на столетие.