Ренат Гильфанов_тексты

ОТКРЫТКА НА РОЖДЕСТВО

Младенец заворочался во сне...
Ей стало грустно вдруг, и в этой грусти
подумалось: как ненасытен снег,
как он обилен в этом захолустье.
Но мальчик спал, вдали вещей, людей,
не будучи их взглядами уколот.
Снег бушевал снаружи, и лютей
час от часу там становился холод.

А здесь, внутри, незримый дух родства
питал теплом и светом, как аорта,
и с тихим гулом в печку шли дрова,
чтоб обеспечить видимость комфорта.
Темнело. По углам валялся хлам:
соломы тюк, какие-то вещицы...
Всё тихо. Но постой... Да кто же там?
Кто в нашу дверь негромко так стучится?

Иосиф встал. Неспешно отпер дверь
(в углу спросонок всполошились куры)
и, близоруко щурясь, разглядел
в дверном проеме три больших фигуры.
"Кто вы такие? Что?... Да кто же вы?..."
Вокруг клубилась снежная морока.
Он повернулся: "Говорят, волхвы.
Пришли сюда откуда-то с Востока"...

Пахнуло ветром. В печке щелкнул хлам,
и вспыхнула подгнившая солома.
И дрожью пробежала по телам
гостей вошедших теплая истома...
Дров не осталось. Сняв топор с гвоздя,
Иосиф проронил: "Сейчас, оденусь..."
И что-то там набросил на себя.
В яслях тревожно засопел младенец.
Лучина догорела, и вконец
сгорев, внезапно вспыхнула по новой.
Огонь ее смотрелся, как венец.
Что за венец? Как будто бы терновый?...

Нет, показалось. На лице её
печальная улыбка стала горькой.
Она с коленей убрала шитье,
случайно руку уколов иголкой.
С одежд вошедших капала вода.
И капля крови на ее ладони
здесь, в полутьме, блестела, как звезда
на сумрачном, тревожном небосклоне.
2006

ПЁТР
«Как будто стучатся?…» (Рабы головни разложили
и дули на них, чтоб неверный огонь не угас.)
Служанки впустили Петра и спросили: «Не ты ли
был с тем человеком, которого судят сейчас?»

«Не я», — он ответил и вздрогнул, услышав, как звуки,
покинув гортань, отразились от каменных стен…
Он спрятал глаза и подул на озябшие руки.
Сноп искр озарил перекрытья и балки. И тень

Петра изогнулась и так же к ладоням склонилась,
как будто пыталась задуть полыхающий жар
от слова Христова, который, как высшую милость,
апостол в сухих, растопыренных пальцах держал.
2005

За неделю на даче оброс бородой.
И из зеркала глянул немолодой
человек с ухмылкою в пол-лица
и с глазами грустного, злого пса.
 
Под глазами сумеречные круги.
Мне не нравится этот их фиолет.
Словно след от медных монет…
 
Раньше был, как раскрытая книга.
Теперь сам себе крест и верига.
Выход в вечность обернулся колодезною дырой.
Ешь бифштекс, пьёшь бурбон, принимаешь душ...
Но при этом чувствуешь себя, как второй
том мертвых душ.

ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ

Мысли всё больше дурные. И прут потоком.
Не столько устал, сколько вымотался. Время полдень.
Ноги гудят, как провода под током.
И мочевой, как терпение, переполнен.

Високосный год, вычерпанный горстями.
Остатки уходят в землю, и на вкус горчат.
Сознание похоже на мешок с гвоздями.
И самые острые из него торчат.

Черные и кривые, в ядовитых брызгах
крови _как написал бы Недоброво_
эти гвозди царапают самых близких.
И ранят меня самого...

Независимость стала зависимостью, и выходит боком.
Изгнанный и обруганный, шагаешь к себе домой,
где даже твоя одежда, ставшая вдруг малой,
смотрит на тебя с упреком.

Нашариваешь в кармане фантики и монету.
Шкаф цвета венге похож на гроб.
И уже не знаешь, что лучше: снова сесть на диету,
или сменить гардероб.

Пилось, спалось, любилось и елось всласть.
Аппетит поутих. А что осталось?
Стоя на перепутье, наблюдать как страсть
превращается в старость.

Сбрасываешь последнее, остаешься наг.
Весь потёрт и изношен, хоть в фас, хоть в профиль.
Но, в конечном итоге, морщины _всего лишь знак
победы души над плотью.

Голос мой сипловат, и не так уж важен.
Сдвигаю оконную створку, дымлю во тьму.
На улице минус три, и воздух настолько влажен,
что, будь у меня плавники, я бы поплыл по нему.

***
Мало кому доверяю. Давно ничего не жду.
Вырастил себе эго _ с площадь семи губерний.
Дождь бы, что ли, пошёл… Я соскучился по дождю.
С ним наш плоский мирок выглядит чуть трёхмерней.

Океаны шумят и гонят волну.
Цветы увядают, маятники качаются.
У каждого будет время написать про свою войну.
Потому что войны никогда не кончаются.

Крови живой напиться. Полнеть, лысеть
в стойле ленивым шайром, забывшим стремя,
размышляя о том, что морщины всего лишь сеть,
которую набрасывает на нас время.

Сквозь ветра и туманы двигаться по прямой,
курс держа на покой _на покой, не счастье...
Сжечь билет и вернуться домой. Домой...
Если есть, куда возвращаться.

Прошлое вовсе не река.
Прошлое - как отрубленная рука.
Таскаешь его с собой, словно оно всё ещё живо.
И никак не избавишься от этого назойливого пассажира.

Луна в лобовом стекле облеплена мокрым снегом.
Выбоины подчеркивают ее сходство с лицом.
Странно признать, но живым человеком
тебя делают странствия с мертвецом.

То ли жизнь не та, то ли день не твой,
то ли вновь из снов, из самого сердца ночи
ты проносишь то, что давно мертво,
но всё ещё кровоточит...

Дорожишь только болью и знаками препинанья,
Глотаешь жизнь, как плохой самогон.
И на черный шнурок нанизываешь воспоминанья.
Чем больше воспоминаний,тем меньше тебя самого.

Снег шёл весь день, весь вечер, превратив
мир за окном в апофеоз распада.
Газета - это снимок снегопада,
точней, его кошмарный негатив.
Стучит лэптоп, топорщится халат.
Лапша "мивина" сохнет на тарелке.
При взгляде на окошко циферблат
в растерянности стискивает стрелки.
В газете пишут, что реальность - сон,
что чувства в небо улетают клином,
что сердце - только мёртвый эмбрион,
парящий в банке с жидким формалином.
Смотрю в окно. В окне метут снега.
Ночь не проходит, циферблат в смятенье.
И кожа серебрится, как фольга...
Но это, слава Богу, не смертельно.

***
Пал Иваныч разбрасывает по грядкам навоз.
Бог глядит на него, как солдат на вошь.
И говорит: «Ну, что ж…»
Человек уходит. Затягивается прореха.
От него не останется даже эха.
Даже кучки мусора - так, для смеха.
Но назло прогнозам, смертям, невзгодам,
всё всегда кончается Новым годом.
А китайцы сказали бы: новым гадом!
А Паскаль добавил бы: новым адом.

На улице скорее ветрено, чем по-настоящему холодно.
Деревья качаются в такт, как камлающие негры,
и поют свои грустные песни. Повсюду голь одна.
Провода дрожат, как оголенные нервы.

На земле не снег, но какой-то пепел.
Женщина крошит птицам горбушку хлеба.
Голубь пытается клюнуть, но сильный ветер
сносит голубя влево.

Столько лет сам себе я казался бравым.
Складывал жизнь, как конструктор лего.
Я хотел быть правым, хотел быть правым.
А меня, как голубя, влево, влево…

Взяв стальной скребок, разгребаю сажу,
размышляя о лужах, лишь кажущихся стеклом.
И о том, что Икар лишь деталь пейзажа
по сравненью с пахарем и волом.

Что всё это: звери, поленья, стружки
и дома _не важней, чем земли рядно.
Что уже лет двадцать я пью из кружки,
у которой отбито дно.

Дрожжи засохли, утрачен пыл.
Время ритмично стучит по темени.
А на столе и на полках пыль, пыль, пыль.
Сброшенная кожа времени.

Старею. Тише звучат шаги.
В мыслях много дыма, но нет огня.
Отпечаток подушки с помятой щеки
не сходит полдня.

И не музы, а мойры, судьбы вершители,
с повлажневшей ладони сметают крошки.
И стихи бегут неуклюже, как мирные жители,
спасающиеся от бомбёжки.

***
Солнце наяривает без отдыха.
Воздух слоится. Глаз потеет под веком.
Тень отделяется от расслоившегося воздуха
и, наглотавшись пыли, становится человеком.

Продавец на развале, выглядящий нелепо
в своей синей бейсболке сеткой, с улыбкой крикнув: "Эй, друг!
Жарит то как! Как дома!"
поднимает лицо к небу -
и солнце его обтачивает, как шлифовальный круг,

оставляя голый и потный череп,
готовый рассыпаться в пыль и прах.
И глаза - как помидоры черри,
болтающиеся в пазах…

Надоело есть, надоело пить.
Мозг напоминает истертую ассигнацию,
на которую если и можно что-то купить,
то очередную галлюцинацию.

Тесно мне в доме, душно, будто
это не дом, а собачья будка.
Всё равно куда плыть и куда соваться,
лишь бы с цепи сорваться.
Возле сельпо два опухших стоика
пьют полугар у хромого столика.
Жизнь полосатая, как матроска,
расползлась по швам, и не сшить края.
Голова моя раскалывается, как матрешка,
а внутри еще одна, и она не моя.

Сонный, угрюмый дворник, лицом пиночет,
В кучу сгребает гнилые листья.
Все, конечно, сложнее, но несколько сильных черт
я набросаю широкой кистью.
Лучший натюрморт – это бутыль и бокал.
Лучшая улыбка - это оскал.
Нет на свете женщины лучше жены.
Лучшие романы уже сожжены.

Крутится флюгер, шуршит листва.
В мире несомненно присутствие Божества.
Умны или глуповаты, смешны, нежны
Или жестоки_ люди Ему нужны.
Их бесстрашный смех, их искрящие полюса,
их строптивость, норов, их плач и страсть.
И если я подброшу монетку и прикрою глаза,
то какую то долю секунды она не сможет упасть

Черные липы, московское мрачное небо,
серое и холодное, прямо сталь.
Вронским я, кажется, никогда и не был,
а Карениным стал.

Тридцать сводов правил, немного блуда,
горсть запретов, ложка людской молвы.
Да, звучит ужасно, но этим блюдом
я прекрасно ужинаю, увы.

Костяной помол, не пролезший в сито.
Смерть, умещающаяся в яйце.
И скучная, мышиная усмешка быта
на её лице.

Два пустых пакета танцуют сальсу.
Грусть и холод намертво ночь спаяла.
Луна в черном небе -
как отпечаток большого пальца
на лакированной крышке рояля.

Мой талант пустяк, небольшая ссуда
под большой процент. Пасодобль на льду.
Я ошибся дверью, но я отсюда
никуда уже не уйду.

И не то, чтобы годы душу мне исковеркали
(изменять себе как играть с судьбой),
но, пальнув в свое отраженье в зеркале,
не покончишь собой.

Ни апломб, ни выдержка, ни сноровка
не помогут распутать сомнений сеть.
И вот так… жизнь тянется, как верёвка,
на которой тебе, в конце концов, и висеть.

Был пожар. Что осталось после пожара?
Недотрога жизнь, замурованная в стене.
Свинина снова подорожала.
Человечина снова упала в цене.

Желтки фонарей шипят в черном масле залива.
Облака, как вагоны состава, отправляющегося в Литву.
Ветер слюнит персты и, позевывая, лениво
перелистывает листву.
Болезненное потрескивание окоченевших окон
доводит до дрожи узорчатое стекло.
Я слышу твое дыхание, и, как в кокон,
заворачиваюсь в него.
Всё, что я значу, всё, что в себе открыл я,
не стоит трепещущей жилки на твоей стопе.
И если у меня утром вырастут крылья,
то только благодаря тебе.

РАЗГОВОР
«В бложиках пишут о дзене, ведут беседы
о роли геев в искусстве, их тяжкой доле.
А я тебе скажу: все наши беды
от недостатка воли.
Все понимают: идет война.
Все понимают, но не всех она
трогает за живое. Хельда шуршит крылами,
враг наш нас пожирает и становится нами.
Вот тебе настоящее: груда тел в телеге.
Вот тебе голос реальности: крови! денег!
Стоит забить на Бога, как тут же на человеке
появляется ценник.
Трюфели, цзяоцзы, галантир на блюде,
сисечки на Пхукете, дыра в бюджете...
Чем меньше меж нами Бога, тем неприятней люди.
И тем больше котиков в Интернете.
Раньше люди спорили о природе добра и зла,
о сознании остром и гибком, как рапира,
о связи глубокой веры с кровью жертвенного козла,
и о степени реальности нашего мира.
Любопытство простиралось за пределы тайн.
А теперь оно не заходит дальше собственных гениталий.
И всё-таки, как ни крути, а лучше петь песнь богине,
чем злобствующей вагине…
Бог с ними. Разливай… Марина?... Ну, да, три года.
Но до сих пор не отпустит. Всё давит, давит.
Вот тут. Может, дело в погоде… но чёрт, погода
Влияет на кости, сосуды, но не на память.
Любовь неразрывна с болью. И да, мне больно.
Так больно, что часто тянет сорвать заглушки.
Что ж делать, если Бог, как блажной ребенок,
ломает свои игрушки…
Давай ещё по одной. За то, чтоб любовь и нежность
в конечном итоге всегда побеждали нежить.
И чтоб свет показался хотя бы в конце пути...
Но Украина, конечно, Иуда, как ни крути».
Мы прощаемся и расходимся, не сумев напиться.
Внизу, за ДК, мерцает серебряная река.
Спустившись к большой реке, он распадается на частицы
и смешивается со светом, просеянным сквозь облака.

В этом старом доме так много прежнего.
Три хрустальных вазы эпохи Брежнева.
Карболитовый слон. В прихожей висят рога.
Плюнешь с досадой в прошлое, споткнувшись о вал бутылок,
и плевок, словно пуля, выпущенная в призрачного врага,
обогнув земной шар, попадает тебе в затылок.
Чашки, хромые рюмки, пыли сухая взвесь.
В шахматах из фигур остались одни лишь пешки.
Мир гремит за стеной, рычит и ревёт, но здесь
нет ни долгов, ни обид, ни горечи и ни спешки.
Наверное, это и есть уют.
Место, где тебя не обманут и не убьют.
Или, как минимум, надышаться дадут.
И только потом убьют.

Channel photo updated

Channel created