Рембодлер

К вопросу о том, как книги становятся мерчем. Крупное корейское издательство Minumsa совместно с местным продуктовым ритейлером выпустило булки в специальной упаковке, стилизованной под обложки книг. В медиа это называется хлеб, хлебобулочные изделия, но вообще по фотографиям они похожи скорее на пирожное шу, с тонкостями корейского хлебопекарного производства я не знаком.

Булки с книжными обложками стали хитом. За неделю корейцы скупили весь тираж из 200 000 булок. За чуть больше трех недель было продано больше миллиона штук. Люди проверяли наличие в магазинах и бронировали булки заранее. Внутри упаковки была еще книжная закладка. Одновременно выросли продажи книг, которые использовали для обложек.

Всего Minumsa выпустила четыре литературные булки. Приятно, что одной из этих булок был рассказ Антона Чехова «О любви» (мока-бун с заварным кремом). Остальные три: «Гордость и предубеждение» Джейн Остин (на фото), сборники стихов Мун Чонхи и Хо Ён. Онлайн продажи Чехова увеличились на 223%, но все равно даже близко не подошли к продажам булок. Среди закладок была «Анна Каренина».

Аналитики связывают это с трендом text hip: люди воспринимают книги как часть образа жизни, как способ подчеркнуть свой вкус и идентичность. Книги покупают, чтобы выложить в сторис, повесить на сумку (в виде брелока), ну или съесть (оставив закладку).

Интересный текст о крахе нон-фикшна

Написал его редактор издательства Atria (входит в Simon & Schuster) Шон Делон. Рынок нон-фикшна в США рухнул, говорит он: в 2015 году 6 из 25 самых продаваемых книг в твердом переплете были художественной литературой. Спустя десять лет — в 2025 году — таких книг было уже 18 из 25 и только 7 книг из категории нон-фикшн. Художественная и нехудожественная литература поменялись местами. Делон называет это великой инверсией.

Кризис нехудожественной литературы бьет по всему книжному рынку, так как нон-фикшн всегда был наиболее стабильной частью бизнеса с предсказуемым спросом. Романы — это фантазии, часто написанные относительно неизвестными людьми. Их успех сложно спрогнозировать. Нон-фикшн часто пишут звезды, эксперты или поп-шарлатаны, у которых уже есть своя аудитория.

Авансы за нон-фикшн обычно выше и выплачиваются за меньший объём текста: автору платят за общественный статус, а не за литературное мастерство.

Образ нон-фикшна как символа чего-то стабильного остался в прошлом. Отчасти это связано с раздробленностью медиапространства (непонятно, какие каналы теперь могут привести покупателей), но в большей степени с банальным падением спроса.

В художественной литературе 80 % читателей — женщины, тогда как в нон-фикшне наблюдается паритет: 50 на 50. Рынок нон-фикшна в гораздо большей степени ориентирован на мужчин. Из 25 самых продаваемых нон-фикшн книг 8 написали женщины и 15 — мужчины (остальные две — организации). На падение нон-фикшна влияет кризис мужского чтения.

Главный же социальный сдвиг по Делону, который разрушил рынок нон-фикшна — потеря доверия к экспертизе и авторитету. По данным Gallup, доверие к СМИ в США находится на рекордно низком уровне — 28%. Также, по мнению Делона, люди перестали доверять и другим письменным источникам авторитета. Все это — часть движения за «самообразование».

Постепенно деньги от нон-фикшна перетекают в фикшн, и это вызывает суматоху на книжном рынке. Найти и привлечь авторов, которые напишут художественный бестселлер, гораздо сложнее.

Но и художественная и нехудожественная литература теряют свою литературную глубину и серьезность, пишет Делон. Литература важна, потому что служит индикатором того, насколько читатель готов принять вызов, сложность или многогранность материала. Судя по списку бестселлеров этого года — не готов.

https://dearheadofmine.substack.com/p/the-nonfiction-book-market-is-collapsing

Читаю рассказы Клэр Киган — тихой звезды ирландской прозы. За почти тридцать лет писательства она опубликовала пять книг. Первый сборник рассказов собрал награды и восторженные отзывы критиков, новеллу Foster экранизировали в родной Ирландии — и этот фильм стал первым в истории страны, номинированным на «Оскар». В 2022 году она попала в шорт-лист Букеровской премии с повестью Small Things like These, в 2024 году по ней вышел фильм с Киллианом Мерфи (в русском переводе «Мелочи жизни»), наверняка многие его видели. В России до сих пор не переведена ни одна ее книга, и, похоже, в ближайшее время этого не произойдет.

Читаю первый ее сборник «Antarctica» («Антарктида», то, что мы называем Антарктикой в английском чаще Antarctic). Если у вас есть предубеждения по поводу короткой формы, то рассказы Киган могут их развеять: в них есть черты романной прозы — психологическая глубина, ощущение пережитого опыта — но есть и преимущества перед большим форматом.

Киган сама называет эти преимущества в интервью: интенсивность и отсутствие драматизма. Рассказ начинается после того, как что-то уже произошло, драма уже завершилась. Можно долго описывать, как распадается брак, а можно показать, как мужчина по дороге домой заезжает на заправку за бензином, покупает пачку сигарет — хотя не курил много лет, — выкуривает две и понимает, что возвращаться не хочет. А дома говорит жене: «Я больше не хочу так жить». Это короткий рассказ, драму бывает утомительно читать.

«Меня гораздо больше интересуют напряжение и потери, — говорит Киган, — то как мы проигрываем и как теряем самообладание, когда проигрываем».

Расскажу о заглавном рассказе сборника «Антарктида». Предупреждаю, дальше будут спойлеры одного рассказа (в сборнике их 15). У него резкое начало: «Каждый раз, когда счастливая замужняя женщина уезжала, она задавалась вопросом, каково это — переспать с другим мужчиной? В эти выходные она была полна решимости это выяснить».

Героиня уезжает в большой город, знакомится в пабе с мужчиной, они гуляют, покупают рыбу на рынке, потом идут к нему домой. Смотрят какую-то документалку про Антарктиду, немного размышляют про бесконечность и холодный ад. Она принимает ванну, они занимаются сексом, потом едят рыбу. На следующий день ей нужно уезжать домой.

Заканчивается рассказ тем, что мужчина уходит на работу, героиня лежит, пристегнутая наручниками к кровати, во рту у нее кляп, так что она не может никого позвать на помощь. Одеяло сползло вниз, она обнажена и дрожит от холода. Проходит день, начинает светать, она все так же лежит на кровати, думает об Антарктиде, о снеге, льде и телах погибших исследователей. Еще — об аде и вечности.

Я прочитал этот рассказ и потом целый день думал и об Антарктиде, и об «Антарктиде». Вряд ли нужно пояснять (но на всякий сделаю это): в рассказе, разумеется, нет никакой морали в духе «сама виновата». Если уж и развивать эту линию, то она скорее о том, как потребность в заботе можно использовать, чтобы отобрать у человека контроль, а затем волю. Перефразируя классическую цитату — эта заботливая рука обязательно начнет нас очень быстро душить.

А можно увидеть в рассказе метафору онтологического исследования: человек выходит за пределы собственной жизни, прорывается в новое пространство, находит другую землю, а потом обнаруживает, что это мертвая земля и повсюду смерть.

А еще можно читать этот рассказ как метафору борьбы со временем и боязни старения — события в нем происходят накануне Нового года. В рассказах Клэр Киган много намеков и недосказанности — они легко допускают множество прочтений.

Чего в них еще много, по крайней мере в первом сборнике, — это холода. Как говорится в той же «Антарктиде»: «Я всегда думала, что в аду будет невыносимо холодно. Это место, где ты замерзаешь, но только наполовину, никогда полностью не теряешь сознания и ничего по-настоящему не чувствуешь».

Бывает, читаю материалы в Дзене, захожу в соцсети, уже немного лопаются сосуды в глазах, потому что кажется, что большинство текстов, которые я вижу, написано ИИ. Есть такой термин meat proxy (мит прокси или мясной прокси) — люди, которые отправляют в мессенджерах или сдают тексты, полностью сгенерированные ИИ. Зачем это делать? У меня, например, тоже есть все эти модели, я и сам могу там все посмотреть. Это довольно распространенная сейчас история. Адресат сообщения или текста получает вместо него головную боль.

Сегодня увидел исследование, что все больше компаний нанимают фрилансеров, чтобы те исправляли нейроконтент. Раньше фрилансеры сами создавали тексты и иллюстрации, а теперь правят за роботами или другими фрилансерами, которые мит прокси. У некоторых дизайнеров заказы на исправление ИИ-контента занимают до 90% от всех. Такая работа требует порой столько же времени, сколько создание с нуля, она утомительная и неинтересная. Некоторые отказываются, потому что исправить нейротворчество бывает невозможно.

Такая же история с публичными текстами, статьями и постами. Все они выглядят одинаково из-за алгоритмической регрессии к среднему — принципа, по которому алгоритмы, не понимая смысла слов, предсказывают наиболее вероятное продолжение и в результате усредняют стиль. В лихие минуты мне кажется, что это именно то, о чем предупреждал учебник по физике в разделе «Термодинамика», и в конце нас ждет какой-то аналог тепловой смерти Вселенной — состояние абсолютного термодинамического равновесия.

Пока эта смерть подбирается к языку, иллюстрациям и видео, потом — к архитектуре, производству, общепиту, захватывая с каждым разом все новую и новую область. Звезды гаснут, черные дыры испаряются, земля сливается с небом. Никакого восстания алгоритмов не потребуется, все вокруг и так превратится в остывший бульон с температурой около нуля. А началось все в Дзене с материалов об автоподставах на парковках и филлерных глав в романах.

Но больше всего раздражает не одинаковость текстов, а их аффектация — желание сделать каждую фразу яркой и впечатляющей. Отсюда весь этот отрицательный параллелизм (конструкции типа «это не х, а y»), избыточная рубрикация, конструкции «от х к y», акцентные слова, кривые метафоры и другое. Это следствие настройки моделей — обучения с подкреплением. Алгоритм реагирует на желание людей, а людям нравятся эффектные предложения. Поэтому система старается набить в каждый абзац как можно больше этих приемов, у системы нет чувства меры.

Хуже всего, что это влияет на всех, все находятся в одной среде. И вот ты уже сам не замечаешь, как начинаешь непроизвольно использовать этот язык или пишешь так, как будто каждое предложение должно впечатлить.

Новая эстетика (против минимализма)
 
Не так давно увидел в инстаграме (входит в компанию Meta, признанной экстремисткой) Юрия Сапрыкина фотографию с текстом манифеста по сохранению классической эстетики: «Европейцы! Отвратим взор от того, что нам подсовывают вместо культуры!». Автор манифеста — Тимур Новиков — пишет, насколько можно судить, в постироничном ключе о том, что пора уже наконец научиться писать прекрасные картины и ваять прекрасные скульптуры. Новиков написал манифест в 2000 году, фотография — из музея Георгия Гурьянова — соратника Новикова по Новой академии, а еще барабанщика группы «Кино».

Это не первый и не последний такой манифест, я его запомнил, потому что совсем недавно читал почти такой же. В 2025 году экономист Тайлер Коуэн и основатель финтех-компании Stripe (одна из самых дорогих в мире) Патрик Коллисон опубликовали «Призыв к новой эстетике». Баухаус определил эстетику XX века: до сих пор все от современных офисов до технологий является продолжением этого направления, пишут авторы. А что в XXI веке? Какая определяющая эстетика существует сегодня? Как будет выглядеть будущее? Вот-вот.
 
Коллисон и Коуэн готовы дать немного денег, чтобы эту новую эстетику определить. В конце призыва — объявление о грантовой программе: художники, архитекторы и другие люди искусства (а также технологий) могут получить от $5 000 до $250 000 за работы, которые осмысляют новую эстетику и предлагают какие-то решения. Конкурс уже закончился, о результатах расскажу чуть ниже.
 
И Коуэн, и Коллисон регулярно жалуются на современную архитектуру, они считают, что многие вещи сейчас стали более уродливыми, чем раньше. По их мнению, виноват модернизм, особенно послевоенный. Модернизм отказался от красоты, а красота вдохновляет на созидание; эстетический застой может затормозить прогресс.

Вот, например, недавний пост Коллисона. Он опубликовал фото двух телефонных будок — традиционную красную британскую и современную уродливую (по мнению Коллисона). Уродство подавляет желание созидать, пишет он. Именно Ренессанс открыл дорогу научной революции и Просвещению. В конце сообщения он цитирует нобелевскую лекцию Солженицына: у красоты есть особенность, особенность в положении искусства: убедительность истинно художественного произведения совершенно неопровержима.

Сейчас много предвзятых суждений и сомнительных систем ценностей, говорит Коллисон, а красота не врет — она может быть признаком глубокой метафизической согласованности. Пост Коллисона набрал 1,4 млн просмотров и вызвал дискуссию в сети (в которой отметился, например, Стивен Пинкер, достав цитату из своей книги «Чистый лист»).
 
В последнее время я часто вижу жалобы и на модернизм, и на минимализм. Тут нужно оговориться, модернизм и минимализм — не одно и то же. Первый был большим архитектурным проектом XX века, второй — более общим эстетическим принципом, но, говоря о модернизме, часто подразумевают именно его минималистскую сторону.

Кто-то жалуется, что мир эстетически свернул не туда в XX веке, кто-то признает достоинства модернизма, но говорит, что он отжил свое. Есть две основные теории, объясняющие переход от декоративной архитектуры к минималистской в XX веке. Первая — идейная: люди отказались от орнаментов под влиянием новых идей. Вторая — экономическая. Орнамент исчез из-за роста стоимости труда: ручная резьба и сложный декор стали слишком дорогими. Об этом очень подробно пишет британский исследователь Сэмюэл Хьюз. Он приходит к выводу, что экономическая теория ошибочна: производство орнамента было как никогда дешевым и его производили как никогда много. Отказ от него — это культурный выбор, в 1920-1950 годах модернистские подходы были приняты для всех общественных зданий и многих частных. Мы могли сделать другой выбор. И можем сделать до сих пор, пишет Хьюз.
 
Он, как и Новиков, как и Коллисон, как и Коуэн говорит: европейцы, пора научиться делать прекрасные скульптуры (и дома).

Вот только мне, честно говоря, и эти нравятся.

Я читаю эти посты и статьи, но мне самому к ним сложно подключиться. Я ничего не понимаю в архитектуре, запросто могу спутать брутализм с конструктивизмом и навскидку не назову топ-3 любимых проекта Захи Хадид. Больше того, мне до сих пор сложно оценить красоту Шуховской башни или Даниловского рынка. Но мне, как и среднему миллениалу, наверно, интуитивно понятна и близка эстетика Баухауса: я был в берлинском музее Баухауса, недавно пересматривал документальный фильм по теме и даже присматривался к стульям навроде Wassily (в честь Кандинского), но все они дорогие (а стулья Yura от компании Eburet, кажется, лишены любого эстетического напряжения).
 
Модернисткий минимализм привлекал меня, потому что контрастировал с интерьерной захламленностью 90-х и гламурной избыточностью нулевых. Если он и отказался от красоты, то это была скорее красота ТЦ «Наутилус» на Никольской, чем фонтана Треви. Может, поэтому мне и сложно представить смерть модернизма, потому что сразу вспоминаются неудачные исторические альтернативы.

Конкурс Коуэна—Коллисона «Новая эстетика» закончился в 2026 году, результаты объявили в мае. Выбрали 28 человек. Много проектов по архитектуре и эстетике технологий. Организаторы признали, что новую эстетику пока определить не удалось, впрочем, за один конкурс этого и не сделать. Одна из победительниц — архитектор Меган Гаффорд — тоже написала своеобразную отповедь модернизму:

Минимализм ограничен, потому что можно убрать лишь определенное количество элементов, снять лишь определенное количество лишнего. В какой-то момент заканчиваются вещи, которые можно убрать. Сложность предмета исчезает — та самая сложность, которая восхищает людей, когда они смотрят на орнамент, потому что мы склонны восхищаться сложными деталями, образующими единое целое.

Гаффорд пишет, что Нью-Йорк нуждается в новой — декоративной — архитектуре. Орнамент часто путают с исторической стилизацией, но большая часть современной архитектуры и есть стилизация модернизма XX века. Если мы не хотим оставаться подражателями прошлого века еще долгое время, нам следует черпать больше вдохновения из тысячелетий орнаментальных стилей, предшествовавших ему. Минимализм устарел, стеклянные башни и голые бетонные углы устарели.

Был недавно в Ясной Поляне, по этому случаю и по случаю нового учебного года вспомнил историю необычного колледжа Толстого, который действовал в 70-х в американском Буффало. Это был анархистский колледж, основал его Чарльз Планк по прозвищу Чип.

Анархистский колледж финансировался из бюджета штата — он был частью государственного Университета штата Нью-Йорк в Буффало. Состоял колледж из нескольких трейлеров, типичная аудитория — диван и стулья. Общежития не было, но зато были курсы «Общественный контроль коммунальных услуг» и «Проблемы коллективного проживания».

В колледже работало чуть больше десяти преподавателей, училось почти двести студентов. У студентов не было специализации — структура была намеренно свободной. В учредительных документах Планк писал, что «колледжи находятся в противоречии с университетом». Планк рассказывал, что на него повлиял педагогический подход, который Толстой применял в своей Яснополянской школе.

Преподаватели разрешили студентам выставлять оценки друг другу коллективно по принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Нью-Йоркер пишет, что на практике это означало, что один студент мог сказать: «Мне нужна оценка «А» для поступления в юридическую школу» и потом он убеждал окружающих, что ему действительно такая оценка нужна. Зарплату преподавателей тоже определяли все вместе, основываясь на реальных семейных затратах каждого сотрудника.

Во время Вьетнамской войны колледж стал важным оппозиционным центром. Преподаватели и студенты организовывали митинги, собирали подписи под петициями и так далее.

Основатель Чарльз Планк преподавал курс «Политическая жизнь Льва Толстого», но вскоре забросил академическую карьеру, уехал в Вирджинию и построил там ферму.

В какой-то момент государство поняло, что ему не хочется финансировать колледж, который мечтает упразднить государство — начались проблемы с деньгами. Борьба с администрацией продолжалась почти десять лет, в 1985 году колледж все-таки закрылся из-за сокращения бюджета. В 80-е подобные учебные заведения — а был еще колледж Розы Люксембург, колледж женских исследований и так далее — уже казались реликтами конца свободных 60-х. Настали совсем другие времена.

Любопытное исследование о том, что пятница перестала быть днем для встречи с друзьями. Теперь вечер пятницы все проводят дома, и она ничем не отличается от среды или четверга, когда все тоже дома. Как поется в той песне — мы сегодня дома, завтра тоже дома, погуляйте там без нас. Исследование по США, но что-то мне подсказывает, что это глобальная тенденция, что сказать — антисоциальный век.
 
В начале 2000-х годов американцы проводили около 9% своих пятничных вечеров с друзьями. К 2022–2024 годам эта доля упала до 4%, что характерно для будней. Сократилось и время общения — раньше американец проводил с друзьями в среднем 24 минуты в день, сейчас — 9 минут.

В 70-х социологи замечали, что люди стали активно осваивать ночь: они выходили пить, гулять и общаться. Вечер и ночь становились периодом социальной жизни. Теперь все наоборот, все сидят по домам, процесс ускорился после ковида, исследователи теперь называют американцев «нацией домоседов».

В пандан к этому исследованию текст о новых социальных сервисах в Британии, в медиа они фигурируют как «дружба по подписке». Человек заполняет профиль — интересы, образ жизни, профессию, алгоритмы анализируют сходство пользователей и предлагают им такие мероприятия, где можно встретить похожих людей. Раньше такие сервисы были бесплатными, но теперь за них берут, например, 20 фунтов в месяц (сервис PLY). «Когда вы делаете что-то бесплатно, люди часто не приходят», — говорит Карен Харрис, основательница PLY.
 
В компании говорят, что большинство оформляют долгосрочные абонементы, в среднем требуется три мероприятия, «чтобы найти своего человека». В комментариях сразу стали писать, что компания продает доступ к незнакомцам и социализация теперь платная («дружба стоит 20 фунтов в месяц»)

Написал для «Смысловой 226» большой текст о том, как чтение упорно умирает и никак не умрет, хотя шансы на это растут с каждым днем. Спасибо Анастасии Завозовой за приглашение!

«Вдумчивое чтение требует сегодня серьезных усилий: нужно найти время, убрать все отвлекающее, сосредоточиться. Я могу читать книги, только если телефон находится вне зоны видимости — для верности я оставляю его в другой комнате. Если он рядом, я читаю три страницы, потом проверяю телеграм или читаю новости, потом снова читаю три страницы. На самом деле, когда телефон в другой комнате, я читаю три страницы, потом иду в другую комнату, проверяю телеграм, новости, прихожу обратно и опять читаю три страницы.

Нил Постман в книге «Развлекаемся до смерти» вспоминает: когда в 1984 году все радовались, что мрачный прогноз Оруэлла не сбылся, мало кто вспомнил о другой — более тихой — антиутопии Олдоса Хаксли «О дивный новый мир». По версии Хаксли, никакого Большого Брата не потребуется, чтобы лишить людей свободы: люди сами полюбят свое угнетение, будут обожать технологии, которые разрушат их способность думать. Оруэлл боялся тех, кто будет запрещать книги. Хаксли боялся, что не будет необходимости запрещать книги, потому что не останется никого, кто захочет их читать»

https://media226.ru/senses/reading/98-konec-knig-cto-budet-s-cteniem-v-postgramotnuu-epohu

Кем теперь работает Патрик Брингли

Дополнение к прошлому посту. В книге «Вся красота этого мира» много размышлений о работе охранника — о том, какое освобождение она дает и какие ограничения накладывает. Преимущество «неквалифицированного труда» в том, что на таких работах часто оказываются люди с фантастическим опытом и набором навыков, пишет Брингли. Среда «белых воротничков» собирает людей с похожим образованием и кругом интересов, поэтому у большинства коллег окажутся схожие таланты и склад ума. Брингли рассказывает, что знает охранников, которые в прошлом командовали фрегатом в Бенгальском заливе, водили такси, пилотировали коммерческие авиалайнеры, строили дома, работали фермерами, воспитателями в детском саду, полицейскими или разрисовывали лица манекенам в супермаркетах.

Один из героев книги, прежде чем стать охранником, отдал 20 лет жизни страхованию. Он говорит такую фразу: «Знаешь... на самом деле это не такая уж плохая работа. Ноги болят, но больше ничего не болит».

Брингли ушел из музея после десяти лет работы. У него появились дети, зарплаты охранника уже не хватало, а его стажа было недостаточно, чтобы просить отпуск летом и выходные в выходные. Он устроился гидом — стал водить пешие экскурсии по Манхэттену.

Книга «Вся красота этого мира» вышла в 2023 году. Она стала бестселлером «Нью-Йорк Таймс». Ее называли одной из лучших книг года The Financial Times, New York Post, Sunday Times и другие. В Южной Корее она заняла первое место в списке национальных бестселлеров. Теперь Патрик Брингли не задумывается о деньгах: он проводит авторские экскурсии в Метрополитен-музее, которые, по его словам, «приносят большую прибыль».

В 2025 году прошла премьера моноспектакля по его книге. Он идет 80 минут, за это время Брингли играет самого себя, посетителей, других охранников и своего брата. Брингли хотел, чтобы его бывших коллег позвали на премьеру бесплатно, но продюсеры согласись лишь на скидку в десять процентов на билеты. «Десять процентов?» — удивился Брингли. Потом кому-то пришла идея пригласить их на генеральную репетицию, за которую не нужно платить. «Вы не можете работать охранником без того, чтобы иногда какой-то придурок не напомнил вам, что вы всего лишь охранник», — пишет он в своей книге.

Иногда я читаю на улице. Сижу на веранде кофейни или просто на скамейке, беру кофе навынос. Пока тепло, можно себе позволить, такие моменты вообще входят в топ-3 моих будничных удовольствий. Дело даже не в конкретной книге, а в перерыве между чтением. Книга заглушает надоедливый голос в голове, а еще начинает действовать кофеин — заставляет чувствовать мир острее: я вдруг замечаю все эти мелкие детали — солнечный луч прорезает листву, в песочнице ползает жук, танцующая возле ларька с шавермой воздушная кукла машет тебе рукой. И все это — и луч, и кукла — вдруг обретают какое-то особое значение, как писал один автор: будто жизнь вдруг завернулась и видишь ее необыкновенную подкладку.
 
В общем, вот так, сидя на скамейке, я начал читать книгу Патрика Брингли «All the Beauty in the World» («Вся красота этого мира»). Патрик Брингли ушел из отдела ивентов журнала «Нью-Йоркер», потому что понял, что невозможно вернуться ни в небоскреб к престижной работе, которую каким-то образом удалось заполучить, ни к любому другому пути, где нужно проталкивать, выгрызать, выцарапывать себе дорогу вперед. Существует ли такая лазейка, подумал Брингли, с помощью которой можно выпасть из марширующего вперед мира и задержаться, застыть, наблюдая совершенство и красоту?

Патрик Брингли нашел такую лазейку: он устроился охранником в нью-йоркский Метрополитен-музей. Прошел собеседование, обучение, сдал экзамен, портной в отделе униформы снял с него мерки. Зарплата небольшая, но есть пособие 80 долларов в год на носки, потому что охранники проводят на ногах по 8-12 часов в день.
 
Книга «Вся красота этого мира» — это признание в любви к искусству, написанная охранником — человеком, который проводит рядом с картинами и скульптурами больше времени, чем кураторы и, пожалуй, художники. Согласитесь, такая аннотация обладает сокрушительным потенциалом, не меньшим, чем, например, у романа «Фатум. Гаер» — и она этот потенциал полностью отрабатывает.

Книга состоит из размышлений об искусстве, красоте и времени, а также из наблюдений за собой и окружающими людьми — посетителями и другими охранниками. Брингли есть что сказать — он проработал в музее десять лет. Написана она местами иронично, но чаще здесь звучит интонация внутренней меланхолии и горечи, которую невозможно подделать, но можно лишь приобрести с жизненным опытом.

Старший брат Патрика Брингли Том умер от рака — именно это событие ввело его в ступор. После него он не знал, что делать дальше с жизнью: не хотел убегать от горя и вообще не стремился ни к какому движению. А в музее от тебя ничего не требуется — можно просто поднимать глаза к прекрасным вещам и чувствовать печаль.

Искусство — это машина по переработке страдания. Глядя на «Распятие» Бернардо Дадди, Брингли понимает, что картина о страдании и ни о чем другом: «Мы смотрим на нее, чтобы почувствовать огромную, безмолвную тяжесть страдания, иначе мы вообще не видим картины». Большая часть искусства напоминает об очевидном — о том, что мы уже и так знаем, но забываем, теряем из виду. Брингли позволяет себе быть профаном, когда описывает картины, и эта порой подчеркнутая неуверенность — одна из сильных сторон текста. Слишком многие полагают, что есть эксперты, которые знают все правильные ответы, пишет Брингли, но то, что находится в музее, касается почти любого аспекта человеческой жизни — здесь нет никаких экспертов.

Произведения искусства рассказывают о понятиях, которые слишком масштабны и одновременно слишком сокровенны, чтобы их можно было описать несколькими словами. Человек может лишь подобраться к этой невыразимой сути, почувствовать ее пределы — и, может быть, научиться смирению перед непостижимостью и непроницаемостью мира.

«Эй, Том, — как-то спрашивает Патрик Брингли своего брата-биоматематика, — что вызвало все это?» — имея в виду его болезнь. Тот отвечает, что прекрасная абстрактная математика, язык, который люди придумали на основе своих наблюдений, на самом деле описывает реальную природу. «Но чаще всего то, чем я занимаюсь, учит меня смирению. И нет, я не думаю, что у кого-то есть четкое представление о том, что вызывает саркому мягких тканей». Он задумался. «Что-то вызывает».

Патрик Брингли вспоминает, как первый раз увидел «Жнецов» Питера Брейгеля: «Красота на картине, не была похоже на слова, а была похоже на краску — безмолвную, прямую и осязаемую, не подающуюся никакому переводу — краску».

В рамках дружеской рекомендации — о масштабном фестивале неформальной культуры 70-х годов, который пройдет в Доме творчества Переделкино и Новой Голландии.

«После эйфории и единения оттепели наступает совсем другое время. Поэты 70-х уже не надеются быть изданными миллионными тиражами, художники не мечтают о крупных выставках в знаменитых музеях, музыканты не претендуют на огромные залы.

Вне официальной массовой советской культуры происходят иные процессы, культура локализуется и начинает жить отдельной, но очень интересной жизнью. Там организуют выставки концептуалистов в квартирах, пишут важнейшие для будущего книги («Школа для дураков» Саши Соколова и «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева), ищут на подпольных рынках пластинки, шьют джинсы и издают журналы».

Мимо такого события правда сложно пройти: будет новая работа Андрея Монастырского, концерты Владимира Волкова, Андрея Кондакова и Владимира Мартынова, дискуссии с участием Павла Пепперштейна, Юрия Сапрыкина, Екатерины Андреевой, Александра Кушнира, Всеволода Гаккеля и многих-многих других

В Переделкине фестиваль будет проходить в эти выходные, 22-23 августа (я сам планирую приехать с самого утра), в Новой Голландии неделей позже: 29 и 30 августа. Московскую программу можно посмотреть по ссылке, петербургскую — по двум ссылкам

5 октября 1962 года четверо преступников в масках устроили засаду на почтовый фургон в британском Кенте и скрылись с 5000 фунтами. В этот же день принцесса Анна спустилась в угольную шахту в графстве Дарем и после экскурсии заметила: «Это чудесное место». Daily Mirror вышла с заголовком на первой полосе «Поворотный момент в британской истории», имея в виду какую-то среднюю речь лидера лейбористов об едином европейском рынке. В этот же день — я узнал об этом только сейчас — вышел первый сингл Битлз «Love Me Do» и первый фильм о Джеймсе Бонде Dr. No («Доктору Ноу»): поворотный момент в истории все же произошел.
 
Меня завораживают такие совпадения — когда в одной точке сходятся явления, о которых вчера еще никто не знал, а завтра они будут частью жизни сотен миллионов людей. Британию будут изучать по песням Битлз и фильмам про Бонда, все это начнется в один день — 5 октября 1962 года. Прочитал об этом в книге Джона Хиггса под названием «Love and Let Die».
 
Замечу, что не являюсь фанатом ни Битлз, ни Бонда, что совершенно не мешает мне оценить масштаб этих феноменов. Как пишет Хиггс, потерпевшим кораблекрушение исследователям, конечно, интересно изучить незнакомые насекомые и грибы, но для начала полезнее узнать, что на этом острове живут Кинг-Конг и Годзилла.
 
Битлз и Бонд появились во время, а точнее в результате культурной трансформации страны. Хотя Британия и оказалась в числе главных победителей во Второй мировой войне, она быстро начала терять статус империи. В 1956 году после Суэцкого кризиса (Египет,национализировал Суэцкий канал, Британия, Франция и Израиль придумали хитроумный план по возвращению: Израиль нападает на Египет, Франция и Британия выступают миротворцами и под шумок забирают канал обратно; не вышло) Британия обнаружила, что больше не является мировой сверхдержавой. Сотни лет идентичность британцев строилась на чувстве превосходства, а теперь что? Какую историю нужно рассказывать самим себе и миру?

Битлз и Бонд выросли из этой растерянности: Хиггс по-фрейдистки объясняет Битлз стремлением к любви, а Бонда — к смерти. Бонд щеголял современностью: спорткары, гаджеты, шорт-дринки и джетлаги. Но этот пафос ограничивался вещами, политически он занимал консервативную позицию: у нас могут быть прикольные штуки, но мы не должны менять взгляд на мир. Битлз были на другом краю — они переосмысляли религию, секс, мужскую идентичность и прием препаратов, потому что считали, что в мире нужно подкрутить настройки. Но в материальном плане они были традиционалистами: вершиной их хайтека был гастрольный автобус.
 
Напряжение между этими полюсами — эросом и танатосом, если пользоваться терминологией психоанализа — формировало новое мироощущение британцев. Это была самая крупная публичная битва за душу культуры, пишет Хиггс. Никогда прежде перестройка психики целой страны не происходила на глазах у всего мира.

Новый декаданс

Феномен культурного разложения на фоне богатой жизни известен со времен античности (Элагабал, который стал императором в 14 лет, подавал на стол мозги фламинго, приправлял еду жемчугом и душил гостей лавиной из лепестков роз). Новый декаданс отличается тем, что из него выкачали все удовольствия, пишут в The Guardian Мишель Мендельсон и Чарли Тайсон.

В XIX веке декаданс был вообще-то не культурным упадком, а прорывом: Оскар Уайльд, Обри Бердсли, Жорис-Карл Гюисманс, Рашильд. Писатели и художники разработали новые культурные и визуальные стили, а еще предложили философию удовольствия. Декадентам не был близок утилитаризм и стремление к потребительской ценности: удовольствие должно быть бесполезным. «Не плод опыта, а сам опыт — вот цель», — говорил эссеист Уолтер Патер.

У современной культуры есть все внешние проявления декаданса — искусственность, роскошь, излишества, но этот декаданс какой-то безрадостный. Биохакеры не пьют алкоголь, избегают солнца, едят орехи и вареные брокколи. Брайан Джонсон съедает, например, 111 таблеток в день и переливает плазму сына. Люди принимают GLP-1 (Оземпик и так далее) и не чувствуют удовольствия от еды. Илон Маск мечтает о 80-часовых рабочих неделях. Про луксмаксеров вообще лучше не вспоминать.
 
Современная элита, особенно технологическая, одержима оптимизацией и не доверяет чувственным удовольствиям. «Я думаю, что стремление к оптимизации… на самом деле является божественной искрой внутри нас», — говорит миллиардер Кристиан Ангермайер. Этот подход просачивается вниз, получается биохакинг и количественный аскетизм для богатых и алгоритмическая стимуляция для всех остальных. Сегодня все можно получить быстро и в большем количестве — еду, товары, идеи, — но ничего из этого уже не приносит настоящей радости.
 
Уолтер Патер составил список вопросов, которые можно задать себе, чтобы понять, что вы испытываете:

Что для меня значит эта песня или картина, эта личность, представленная в жизни или в книге?
Какой эффект она производит на меня?
Доставляет ли это мне удовольствие?
Если да, то какого рода?
Как меняется моя натура под его присутствием и под его влиянием?

Настоящее удовольствие кроется во внимательном отношении к повседневности, если только оно не причиняет вреда другим, пишет Патер.
 
Зачем стремиться к удовольствию? Потому что мы — в отличие от Брайана Джонсона — умрем. Нам дано определенное количество импульсов от разнообразной, драматичной жизни, пишет Патер. Биохакеры считают пульс, Патер — импульсы. Адепты оптимизации хотят усовершенствовать жизнь. Декаденты — почувствовать.

https://www.theguardian.com/us-news/ng-interactive/2026/jul/26/age-of-decadence-pleasure-ai

Недавно упомянул, что пишущим людям из-за ИИ теперь нужно доказывать, что они собственно люди, а тут Wired выступил с конкретными примерами:

🔵Редактор Aeon Ричард Фишер просит авторов быть более человечными и использовать разговорный стиль. «Мы не хотим сглаживать шероховатости, потому что ИИ не способен писать такую же колючую и идиосинкратичную прозу, как человек».

🔵Журналу Playboy тоже нужен человеческий опыт от первого лица. Главред Филипп Пикарди ждет более смелое письмо «вроде Фуко или, знаете, белл хукс, которая бросала вызов языку уже тем, что отказывалась писать свое имя с заглавной буквы. Нам нужен именно такой тип письма, который ИИ не может воспроизвести».

🔵Журнал Pitchfork разослал авторам памятку: запрещено использовать ИИ для написания рецензий, редакция поощряет мнения от первого лица.

🔵В LinkedIn можно увидеть инструкции о том, как избежать ИИ-стиля. «Я всегда настаиваю на использовании первого лица в контенте, потому что хочу видеть кровь, пот и слезы, которые были в него вложены», — говорит основатель маркетингового агентства Dslx Рэй Слейтер Берри. В компании есть постоянно обновляемый документ, чтобы писать «не как ИИ».
 
🔵Венчурный инвестор Бен Горовиц создал приложение Sinceerly, которое допускает опечатки в электронных письмах и подписывает сообщения пометкой «отправлено с моего iPhone». Он проводил эксперимент: руководители компаний из списка Fortune 500 открыли только те письма, тема которых была написана строчными буквами и с ошибками. «Сейчас люди стремятся к чему-то необычному и к отсутствию единообразия», — говорит Горвиц
 
🔵Писательница Эллена Сэвидж жалуется, что ИИ украл у нее любимые приемы: длинные тире и правило трех (три элемента вместе звучат убедительнее, ритмичнее и лучше запоминаются, чем один или два). Теперь она отказывается от того, что раньше любила: «А теперь что — правило двух? Пяти? Семи? Десяти?»

https://www.wired.com/story/more-typos-fewer-em-dashes-writers-are-creating-an-anti-ai-literary-counterculture/

Пока был в отпуске, узнал о существовании сайта FoodNeverComes. Это доставка еды, тут кухни 11 стран, красивые фотографии, можно выбрать несколько валют для оплаты. Хот-дог, например, стоит 3,7 доллара (уже учтена скидка 10%), а классический круассан — 3,3. Сайт не требует привязки банковской карты. После клика «оплатить» открывается привычный прогресс-бар со статусами заказа («готовится», «скоро доставим»). Появляется карта, время доставки примерно 3 минуты, но никаких хот-догов, конечно, не приходит, потому что это несуществующая доставка. В шапке сайта указано «Доставка ноль минут… или никогда. А кто считает?». Сервисом воспользовались более 1 млн человек, если верить информации на сайте.
 
Есть еще маркетплейс Dopamine-shop. Цены отображаются в рублях, можно выбрать из десяти тысяч товаров: телевизоры, кроссовки, приставки, часы, компьютеры, лего — полный набор. Каждый товар подробно описан. При добавлении товара в корзину автоматически начисляются допы: сбор за реальность — 0 рублей, доставка «в никуда» — бесплатно. После оформления заказа приходит подтверждение и чек: «Ты почти потратил 100 654 рубля» (я выбрал большой телевизор), а реально — ноль». «Спасибо, что не потратился». Иногда сбоку появляются пуши: «Кто-то из Сиэтла сделал вид, что купил…» и потом название конкретного товара. На сайте написано: «Здесь все ненастоящее — в этом и смысл».
 
The Conversation пишет про дофаминовые сайты и приложения: люди получают удовольствие от покупок, не тратя деньги. Психотерапевт объясняет, что дофамин выделяется уже на этапе ожидания удовольствия, а не только при его получении. Тренд зародился в Южной Корее, но такие сервисы уже есть и в США.

Безумная идея: чересчур поздний капитализм, гиперреальность, мы не хотим товар, а хотим желание товара.

Как искренность стала обязательной

Какое-то время назад стало казаться, что в медиапространстве растет доля личного. В первую очередь я говорю о тг-каналах, но не только о них. Даже авторы предельно информативных и утилитарных каналов все чаще рассказывают о себе и вплетают личные истории. Часто за этим стоит (честно обозначенная) реклама: бренды обожают сторителлинг, а в интеграциях у блогеров зайти через личную историю — самый естественный путь. Но этот персональный нарратив все заметнее и в других медиа: от нон-фикшна до новостных порталов. Личные истории всегда были основным форматом, например, блогов, но теперь кажется нет места, где бы их не было.

Это, пожалуй, не только внешнее наблюдение. Я не бог весть какой создатель цифрового контента, но и сам периодически вплетаю личный опыт в информационные тексты или отдаю под байки целые посты, и это я себя еще сдерживаю — иначе рубрика мемуары вытеснила бы все остальные. Помимо внутренней мотивации — раз есть аудитория, сложно удержаться и не рассказать анекдот, — я воспринимаю это как внешнюю потребность. Как будто публикация текстов теперь требует человеческой атрибуции: это моя рука, мой голос; своеобразный налог на ведение канала.

Кто-то скажет — понятно, искусственный интеллект, у работников медиасферы появилась теперь новая обязанность — доказывать, что ты человек. На ИИ действительно сейчас удобно вешать всех собак (самый наглядный пример ии-вошинга — увольнения: людей сокращают по каким-то своим причинам, а объясняют ии-оптимизацией) и почти всегда небезосновательно: ИИ — мощная сила, которая дестабилизирует систему и швы рвутся во многих местах. Но в этой истории ИИ просто еще один шаг в той перестройке медиа, которая началась задолго до этого.

Возросшее влияние личного — это хвост того информационного слома, начавшегося в десятых с распространением соцсетей и породившего в первую пятилетку термины фейкньюс и постправда. Уже подросло поколение, не помнящее эпохи, когда Догма «Ведомостей» была непререкаемым стандартом не только для газеты «Ведомости». Растет поколение людей, для которых новости — это тот или иной вид пропаганды.

Информационная беспристрастность окончательно уступила место информационной чуткости, на первый план в медиа вышли аутентичность и социальная репрезентация. Безличная речь стала какой-то подозрительной. Мне нравится формулировка из эссе Анны Толстовой о Фрэнсисе Бэконе, который писал свои мясные тела без изучения анатомии: правда чувства вытесняет правду знания. Мне кажется, с некоторыми оговорками она подходит и здесь.

Точность информации важна, но ее ценность — а вместе с ней и значение фактчекинга — снизилась. Читатели и зрители продолжают делегировать фактчекинг медиа и выбирают каналы, блогеров и инфлюенсеров прежде всего по их ценностям и позиции. Люди привыкли воспринимать информацию как проявление личности или характера автора. В общем, не обязательно в постах регулярно рассказывать автобиографию, но периодически нужно останавливаться и доказывать, что тебе можно верить.

Повсеместный персональный нарратив — новый этап новой искренности. Дэвид Фостер Уоллес в своем знаменитом эссе E Unibus Pluram жаловался на постмодернизм и предсказывал, что новые литературные бунтари будут избегать иронии и рассказывать скучные, честные и сентиментальные истории. Теперь в смежном лагере — медиа — искренность становится обязательной процедурой для авторов, механизмом заработка доверия.

Ноябрьской ночью молодой человек вышел на балкон элитного ЖК на берегу Темзы. Его зафиксировала камера МИ-6 — штаб-квартира разведки расположена напротив, на другом берегу реки. Парень подошел к углу балкона, посмотрел вниз, потом — к другому углу. После этого вернулся в середину и прыгнул через перила в реку. Его тело нашли через несколько часов. Парня звали Зак Бреттлер. В своей новой книге Патрик Радден Киф пытается разобраться, что случилось с ним, а что — с городом, для которого эта смерть была не то, чтобы характерна, но показательна. Киф использует падение Бреттлера, чтобы описать падение Лондона — следует признать, метафора эффектная.

Книга так и называется London Falling — название классное, я во многом из-за него и взялся. Что случилось с Лондоном? Его погубил иностранный капитал: из промышленного центра он превратился в позолоченный город — роскошный, но пустой и бессмысленный. Пустой в прямом смысле: миллиардеры скупают огромное количество элитной недвижимости через офшоры, в них никто не живет и свет не горит. Таким же зданием был ЖК Ривероук, с балкона которого прыгнул Бреттллер.

«Лондон для миллиардера — то же самое, что джунгли Суматры для орангутана. Мы этим гордимся», — говорил мэр Борис Джонсон в 2014 году. Киф считает, что гордиться тут нечем. Следует уточнить, что это не антикапиталистическая книга, «погубил капитал» — конечно, очень грубая формулировка и только отчасти правда (но это тг-пост, могу себе позволить). Киф рассказывает, как изменилась социальная среда — как она позволяет одним лгать, а другим верить и как маленькие шаги приводят к большой трагедии; прежде всего London Falling — это тщательное расследование смерти.

Лондон погубил иностранный капитал и отгадайте какой именно. Бреттлер учился в частной школе Mill Hill, которую окончил сын олигарха Александра Лебедева, а после него многие другие дети миллиардеров из постсоветского пространства. Они носили роскошную дизайнерскую одежду, устраивали вечеринки в клубах и плевали на все условности. А еще — вызывали такси, чтобы доехать из общаги до учебного корпуса, хотя там несколько минут ходьбы.

Бреттлер рос в эпоху инстаграма и показной роскоши, но эта безумная русская версия его совершенно заворожила. Притворяйся, пока не станет получаться: Бреттлер стал рассказывать новым друзьям и знакомым, что он Зак Исмаилов — сын то ли русского, то ли казахского уранового магната, который на короткой ноге с Владимиром Путиным. Да и сам Зак не промах: делает дела, находит варианты, решает проблемы. Какую-то часть в начале книги Киф рассказывает не про Лондон, а про Лондонград.

Честно скажу, книгу я не дочитал, но не потому что она плохая — книга хорошая. Патрик Радден Киф — журналист Нью-Йоркера, большой автор, написал много признанных бестселлеров (как-то писал, что он выступил моделью для бренда одежды и над ним все шутили). Во-первых, мне сложно было подключиться к лондонским проблемам, несмотря на всю их понятную универсальность. Во-вторых, нарративный нон-фикшн — за некоторыми исключениями — не мой любимый жанр, когда речь заходит про расследования преступлений, мое внимание рассеивается, я теряю нить. Но не исключаю, что вернусь к этой книге.

Это имеет смысл хотя бы из-за всех этих удивительных деталей. Зак Бреттлер-Исмаилов обзавелся почтой на домене ru. Он изображал густой русский акцент. Однажды он пришел на футбольную тренировку в блатных татуировках, как у Вигго Мортенсена в фильме «Порок на экспорт»: купола, десятиконечные звезды под ключицами (предположу, что все-таки восьмиконечные и Киф напутал), надпись «За святую Русь». Друзьям он сказал, что братва делает такие начинающим бандитам. Друзья только закатили глаза. После смерти Зака мать нашла чек из интернет-магазина за набор переводных татуировок «Русская тюрьма».

Не совсем по теме канала, но в последнее время от друзей и знакомых из крупных компаний все чаще слышу одну мысль: стоит научиться ручному труду — сантехнике, отделочным работам или освоить, например, ремонт холодильников. В некоторых технологических компаниях либо идут, либо планируются сокращения, не только из-за ИИ, но и по «экономическим причинам», а ручной труд всегда прокормит.

Такие разговоры, разумеется, нужно делить на два, конкуренция среди исполнителей на платформах тоже высокая. Кроме того, люди гуманитарного склада часто испытывают странный, непонятный мне зов «реального сектора». Правда в большинстве случаев он так и остается на уровне идей. Есть исключения — мой друг, журналист с профильным образованием, вышел из редакции посреди рабочего дня, потому что понял, что не может этим больше заниматься, не может даже дописать абзац. Он устроился крановщиком на металлургическом заводе, вот уже несколько лет там работает.

Тяга к вещественности в последние годы обрела дополнительные культурные причины. Смартфоны и компьютеры отдалили нас от мира осязаемых наслаждений, которые дарят громоздкие механизмы и фактурные строительные материалы, пишет Иэн Богост в своей книге «The Small Stuff» (из рецензии «Нью-Йоркера»). Поэтому людей завораживают ролики на ютьюбе, где люди медленно чинят крышу или облицовывают плиткой ванну. Богост в книге воспевает рыбалку нахлыстом, вязание и резьбу по дереву — занятия, способные дать насыщенный сенсорный опыт.

А на днях прочитал статью, что молодые высококвалифицированные специалисты с дипломами MBA в США отказываются от работы в корпорациях и ищут небольшой локальный бизнес с физическим трудом. Популярны как раз сантехника, отопление, электромонтаж, производство воздуховодов. Так они пытаются застраховаться от рисков, связанных с развитием ИИ.

В среде выпускников топовых бизнес-школ стало модно не создавать стартапы, а покупать работающий бизнес. Лучше владеть сантехнической компанией в провинции, чем работать в Кремниевой долине. В США это еще поддерживается целевыми кредитами на покупку таких компаний. В 2024-м был прорыв в выдаче таких кредитов, а в 2025-м — исторический рекорд.

Наживу почувствовали и фонды прямых инвестиций. Крупный капитал тоже начал активно скупать компании в сфере HVAC (отопление, вентиляция и кондиционирование) — такие услуги нужны людям независимо от экономических кризисов и технологических циклов.

Я слушаю друзей про высокий рыночный потенциал отделочных работ и вспоминаю, что сам недавно купил себе новый перфоратор, когда вешал карнизы — и, признаться, получается неплохо.

Генрих Манн решил уехать из Германии в феврале 1933 года. Его только что вынудили уйти с поста президента секции изящной словесности Прусской академии искусств, а знакомый французский посол на одном приеме прямо предупредил, что ему пора бежать. Чтобы не привлекать внимания, он пришел на вокзал без вещей, только с зонтом. Чемодан принесла его подруга Нелли Крегер, как бы между делом она закинула его на полку в купе и вернулась обратно домой.

На перекладных Генрих Манн добрался до Карлсруэ, а оттуда до пограничной станции Кель. Поезда наверняка контролируют строже, подумал он и решил перейти границу с Францией пешком. Между двумя КПП — немецким и французским — 234 метра, Генрих Манн выдохнул, лишь когда французский пограничник поставил штамп, ему он наврал, что приехал на пару дней развеяться.

Читаю книгу Флориана Иллиеса «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари» (перевод Михаила Рудницкого). Это совместный проект Яндекс Книг и Ad Marginem. Не поклонник Иллиеса, но повествование, надо сказать, бойкое.

Уже на следующий день Генрих встретился со своим братом Томасом Манном в Париже, но разговор вышел недолгим — братья не ладили. Томас Манн в это время был на гастролях с докладом «Боль и величие Рихарда Вагнера», он и не собирался бежать из Германии. После гастролей они с женой планировали отдохнуть в «лесном отеле» в швейцарском Арозо, который послужил частичным прообразом санатория в «Волшебной горе», а потом вернуться домой.

Пока Томас Манн ездил с лекцией, ситуация в Германии изменилась. Прессе не понравилось, как он отозвался о творчестве Вагнера: «дилетантизм, возведенный в степень гениальности». В апреле вышла статья «Протест Мюнхена — города Рихарда Вагнера», где против Манна выступили 45 деятелей культуры, включая Рихарда Штрауса. Они подписали письмо, где говорилось, что Манн принижал немецкий дух перед иностранцами. Ему стали присылать угрозы, полиция заблокировала его счета и конфисковала машины. В июне был выдан ордер на превентивный арест Томаса Манна. Возвращаться было нельзя, гастроли превратились в изгнание.

В тот февральский день, когда братья Манн встретились в парижском ресторане, будущую жену Генриха Нелли Крегер в Берлине допрашивает гестапо. Ее отпустили только через три дня, но допросы продолжаются в марте, во время одного из них она получает сотрясение мозга. Ей не дают визу из-за долгов (вроде как генриховских — за квартиру). Она решает бежать из Берлина в Ниндорф на Балтийском море, а затем в Засниц на острове Рюген. После этого на какой-то лодке добирается до Копенгагена, а оттуда уже до Парижа. С Генрихом она встречается только в июне — спустя пять месяцев.

В версии Иллиеса, подвыпивший Генрих Манн смотрит на ввалившуюся в его номер исхудавшую Нелли и выпучив глаза спрашивает: «Нелли, дорогая, как ты смогла, как ты сумела сюда добраться?».

❗️ Минюст признал иноагентом видеопроект «Ромб». В список иностранных агентов также включены:

🔵литературный критик Галина Юзефович,
🔵руководитель программ Школы гражданского просвещения Инна Березкина,
🔵журналист Екатерина Аренина (Алалыкина).

▪ Подписывайтесь на «Ъ» в MAX | в Telegram