#lacewars_Ликбез

Ай да Пушкин, ай да сукин сын: как поэт научил Россию говорить по-человечески

В начале XIX века российская словесность напоминала поле битвы, где сошлись две армии. С одной стороны — «шишковисты», бородатые патриоты во главе с адмиралом Шишковым, которые требовали изгнать все иностранное и называть калоши «мокроступами». С другой — «карамзинисты», западники, желавшие писать так, как говорят в парижских салонах (то есть изящно, но непонятно для 90% населения). Тем удивительнее, что лишил актуальности их спор какой-то кучерявый выпускник лицея с прозвищем «Сверчок». А звали его Александром Сергеевичем Пушкиным.

До Пушкина писать стихи было делом государственным и серьёзным. Существовал «высокий штиль» (для од императорам), «средний» (для драм) и «низкий» (для басен про свиней). Смешивать их было так же неприлично, как прийти на бал в лаптях. Слова вроде «глаза» считались вульгарными — только «очи». «Лоб»? Фи, моветон! Извольте писать «чело». Пушкин же в «Руслане и Людмиле» он устроил настоящий панк-рок: смешал высокую патетику с просторечием, заставил витязей вести себя как живых людей, а не как картонные фигуры. Критики плевались, а народ читал и удивлялся: оказывается, по-русски можно писать так, что не сводит скулы от скуки. Это сейчас «Руслан и Людмила» — признанная классика, а по тогдашним нормам это было как паста с Двачей сегодня. Шутка ли, Пушкин начал писать поэму в 19, а закончил — в 21.

Александр Сергеевич был тем ещё троллем. Он обожал дразнить гусей, особенно тех, что сидели в «Беседе любителей русского слова». Шишков требовал очистить язык от «французской заразы»? Отлично! Пушкин вставляет в «Евгения Онегина» кучу заимствований: «панталоны, фрак, жилет». И тут же ехидно извиняется: мол, виноват, заглядывал в словарь, а там таких слов нет. Впрочем, двигало им не столько хулиганство. Пушкин понимал, что язык — это живой организм, а не музейный экспонат. Если дворяне носят фрак, глупо называть его «заморским кафтаном». Он легализовал в литературе слова, без которых мы сегодня не можем представить речь: «машинально», «агрессия» (в значении враждебности), «катастрофа», «серьёзный». Да-да, до Пушкина слово «серьёзный» считалось галлицизмом (от sérieux), и приличные люди говорили «важный». А слово «вульгарный»? Его тоже ввёл в обиход Александр Сергеевич, чтобы описать то, что не свойственно Татьяне Лариной. Ирония в том, что само это слово тогда звучало для пуристов ужасно вульгарно.

Пушкин не только тащил слова из французского, он с таким же азартом копался в «низах». «Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням», — говорил он. Из этой любви к живой речи в литературу попали слова, которые раньше жили только на базаре: «тошный», «сплетничать», «ерунда». Пушкин не боялся использовать «низкие» слова для создания высокой поэзии. Вспомните: «Иль чума меня подцепит». Глагол «подцепить» — чисто разговорный, уличный. Пушкин ввёл в литературный оборот слова «парень» (вместо «юноша» или «отрок»), «рожа» (вместо «лицо» в ироничном контексте) и кучу других выражений, которые делали текст живым и дышащим.

А ещё Пушкин был популяризатором буквы «ё», до него чаще писали через «е». Пушкин же писал «слёзы», «тёмный», «жёны». Он перестроил саму структуру фразы. Карамзин писал длинными, витиеватыми периодами, в которых можно было заблудиться и умереть от старости, пока дочитаешь до точки. Пушкин же рубил: «Трясло. Смеркалось. Холодало». Вот вам и текстовый Тик-ток. В «Пиковой даме» или «Повестях Белкина» синтаксис настолько прозрачен и стремителен, что кажется, будто это написано вчера, а не 200 лет назад. Он выкинул лишние прилагательные, заставив работать глагол. По сути, мы все сегодня говорим на языке Пушкина. Когда вы пишете в чате «мне скучно», а не «мною овладела меланхолия», скажите спасибо Александру Сергеевичу. Он разрешил нам быть простыми.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы