#lacewars_Ликбез

Пища для творчества: как настраивались на работу великие писатели

Гениальность редко ходит под руку с нормой. Чтобы заставить мозг рождать шедевры, писатели нередко прибегали к разным допингам и ритуалам, которые нам в дне сегодняшнем могут показаться странными. Возьмём, к примеру, Оноре де Бальзака. Этот титан французского романа всю жизнь испытывал на прочность собственный организм. Вставал он затемно, затем были четырнадцать часов каторжного труда и полное игнорирование циркадных ритмов. Стимулятором для продуктивной работы служил кофе. И речь не о деликатной утренней чашечке капучино. Бальзак «заправлялся» чёрным, как гудрон, напитком в ядерных дозировках. Легенда о пятидесяти чашках в день, возможно, является преувеличением — с таким ударом не справилось бы ни одно сердце, — но масштаб примерно понятен. Когда жидкий кофе переставал действовать, писатель начинал жевать молотые зерна всухую. В итоге «Человеческая комедия» была написана ценой сожжённого желудка и изношенного сердца, которое остановилось в пятьдесят один год.

На фоне французского трудоголика «наше всё» Александр Сергеевич Пушкин выглядит образцом здорового образа жизни. Существуют байки о том, как Пушкин любил загулять, но главным творческим стимулятором поэта всегда был обычный лимонад. Камердинеры вспоминали, что во время ночных бдений (а Пушкин любил работать, когда светская жизнь затихала) графины с лимонадом исчезали один за другим. Видимо, пузырьки газа и сахар бодрили солнце русской поэзии лучше, чем шампанское «Вдовы Клико».

А вот Фридрих Шиллер, флагман немецкого романтизма, использовал крайне негуманные по отношению к окружающим методы. Его муза отказывалась посещать кабинет, если в воздухе не витал специфический аромат гниения. Поэт специально набивал ящики стола гнилыми яблоками. Бедный Гёте, однажды заглянувший к другу, едва не лишился чувств от этого амбре, а Шиллер в этой атмосфере распада создавал возвышенные оды.

Если химических стимуляторов не хватало, в ход шли жесткие режимные ограничения. Виктор Гюго, человек, подаривший нам «Собор Парижской Богоматери», прекрасно знал за собой грешок прокрастинации. Соблазны Парижа были слишком велики, а воля — слаба. Поэтому Гюго поступал радикально: он приказывал слуге забрать всю его одежду и запереть её в шкаф. Оставшись в буквальном смысле в чем мать родила (или завернувшись в шаль, как римский патриций в тогу), писатель оказывался заложником собственного романа. Выйти на улицу в таком виде было невозможно, и оставалось только одно — писать.

Гоголь тоже не искал лёгких путей, но его странности носили скорее невротический характер. Классик работал стоя за конторкой — привычка, которую сегодня продают айтишникам как передовую эргономику, а в XIX веке считали чудачеством. Параллельно с работой мысли шла мелкая моторика: Николай Васильевич катал из хлебного мякиша шарики. Это занятие настолько его поглощало, что он мог машинально подкидывать эти «снаряды» в тарелки соседям по обеду, что, безусловно, добавляло пикантности трапезе.

Но, пожалуй, самые интересные методы настройки на рабочий лад демонстрировали скандинавы и англичане. Норвежский драматург Генрик Ибсен черпал вдохновение в чистой ненависти. На стене его кабинета висел портрет его шведского коллеги и заклятого врага Августа Стриндберга. Ибсен называл его сумасшедшим (что было недалеко от истины, учитывая паранойю шведа), но признавался: «Я не могу написать ни строчки, если на меня не смотрят эти безумные глаза». Чарльз Диккенс, главный сказочник викторианской Англии, искал вдохновение в местах, куда нормальный человек пойдет только под дулом пистолета. Его тянуло в парижский морг. Он мог часами рассматривать неопознанные тела, называя это «притягательностью отвратительного». Для писателя, чьи романы полны мрачных тайн и социальных язв, это был, видимо, способ прикоснуться к правде жизни в её самом неприглядном проявлении.

@lacewars | Статьи на Tribute | Sponsr | Gapi | Переводы