🔠🔠🔠🔠
🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠

Огонь был повсюду. Окрашивал небо, облизывал плоть, врывался жаром в легкие. Он поднимался по бортам ладьи, как живое существо, жадное, голодное, нетерпеливое. Он лизал смолёные доски, вползал в щели, подбирался к её волосам, к коже, будто хотел забрать всё, что в ней было человеческого. Пламя трещало, шипело, рвалось вверх, словно стремилось достать до самого неба и прожечь в нём дыру, чтобы боги увидели, что люди творят на земле. Дым резал глаза, горло, лёгкие, но Стана не моргала. Она смотрела в небо — серое, глухое, без птиц, без движения, без надежды, будто оно тоже отвернулось от неё.
«Так вот как выглядит конец…» — подумала она, и в этой мысли не было страха или отчаяния. Только усталость, накопившаяся за лета борьбы, и странное, тихое принятие, которое приходит к тем, кто слишком долго стоял на границе между жизнью и смертью. Она чувствовала, как верёвки впиваются в запястья, как смола под ней нагревается, как огонь подбирается ближе, но боль была далёкой, будто тело принадлежало кому‑то другому, а она сама лишь наблюдатель, застрявший между мирами.
Она слышала крики на берегу глухие, испуганные, злые. Слышала шёпот Ауды ровный, холодный, как сталь. Слышала, как туман шевелится над водой — тихо, осторожно, будто прислушивается. Но всё это было неважно. Потому что в голове звучало только одно имя и лишь один голос.
Стана закрыла глаза, и перед ней всплыло лицо — маленькое, упрямое, с глазами цвета утреннего неба, которое бывает только весной, когда мир только пробуждается, рождая нечто новое. Мира смеялась, когда не должна была, плакала, когда никто не видел, тайком пела песни, обнажая душу ветру, но скрывая от других, и смотрела на неё так, будто видела не ведьму, не угрозу, не ошибку — а человека. Живого. Настоящего.
«Лисёнок… мой рыжий лисёнок…»
Губы дрогнули. Она хотела сказать это вслух, но воздух был горячим, как угли, и слова застряли в горле. Огонь подбирался ближе, смола трещала, ладья качнулась, и Стана почувствовала, как тепло превращается в жар, жар — в боль, а боль — в огонь, который обжигал уже не снаружи, а внутри. Она стиснула зубы.
«Не кричи. Не дай им этого.»
Она не закричала. Но дыхание стало рваным, грудь сжалась, мир поплыл, и где‑то на границе сознания она почувствовала, как туман тянется к ней. Не враг, не погибель, а что-то знакомое, древнее, близкое. И тогда, на последнем вдохе, она запела. Песня рождалась не голосом, а поднималась жаром от сердца, растекалась с кровью. Она была тихой, почти шёпотом, но туман услышал её. Он дрогнул и потянулся к ней, словно хотел услышать каждое слово.

Огонь подо мной,
Он хищно лижет.
Моя плоть трещит,
Но душа всё ближе…
К словам,
Что боялась веками сказать
Теперь мне нечего больше терять.

Рыжий свет в волосах,
Как закат,
Как заря.
Ты пришла от богов,
А я — из огня

Я люблю тебя,
Слышишь?
Люблю!
Сквозь века,
Сквозь судьбу и петлю.
Ты жрица небес,
А я прах на ветру.
Но я люблю тебя,
Слышишь?
Люблю!

Ты молилась,
Склоняясь к земле,
Как к свету.
Я шептала твое имя в ночи и в ветре.
Но проклятие ведьмы — молчать до конца
И лишь пепел расскажет про крик моего сердца.

Рыжий свет в волосах,
Как огонь,
Как судьба.
Ты — дитя небес,
А я — тень без лица.

Я люблю тебя,
Слышишь?
Люблю!
Сквозь века,
Сквозь судьбу и петлю.
Ты жрица небес,
А я прах на ветру.
Но я люблю тебя,
Слышишь?
Люблю!

#ГласПроклятых