— Пожалуйста, — прошептал Гарри. — Пожалуйста, не надо.

— Не надо чего? — Том склонил голову к плечу. — Не надо убивать? Или не надо заставлять тебя смотреть?

— Не надо...

Гарри не знал, что сказать. Слова кончились. Всё кончилось.

Гермиона ещё не остыла. Её рука, свисавшая с подлокотника кресла в трёх ярдах от Гарри, всё ещё слабо дымилась — зелёное заклинание оставило на коже тонкую, почти невидимую копоть. Гарри смотрел на эту руку и не мог поверить, что она больше никогда не возьмёт книгу, не поправит Рона, не сожмёт его ладонь в моменты опасности.

Том Риддл сделал шаг. Не к выходу. Не к Гарри. К Рону.

— Она была умной, — задумчиво произнёс Том, обходя кресло Рона медленной, ленивой походкой. — Очень умной. Но ум не спасает, когда нет силы. Ты знаешь это, Уизли?

Рон молчал. Он не мог говорить — круциатус, которым Том угостил его минуту назад, всё ещё выжигал остатки голоса. Из разбитой губы сочилась кровь, смешиваясь со слюной и стекая по подбородку. Ремни, удерживавшие его в кресле, врезались в тело так глубоко, что сквозь рубашку проступали тёмные полосы.

— Впрочем, неважно, — Том остановился перед Роном, чуть наклонив голову.

Он поднял палочку. Не резко. Почти небрежно. Как дирижёр перед вступлением оркестра.

— Ты был предан, — сказал Том, глядя прямо в остекленевшие глаза Рона. — Это редкость. Ты шёл за Гарри туда, куда здравомыслящий человек не пошёл бы. Глупый, храбрый лев.

Рон дёрнулся. Не от страха даже, а от вспыхнувшей ярости. Его пальцы сжались в кулаки, жилы на шее вздулись. Он попытался плюнуть, но из горла вырвался только влажный хрип. Кровь потекла гуще.

Том улыбнулся. Эта улыбка была хуже любого крика — спокойная, почти нежная, как у врача, который знает, что пациенту осталось минуты три.

— Ты хотел умереть как герой, Рональд? — тихо спросил он. — Все вы этого хотите. Драться, падать с палочкой в руке, чтобы потом о вас слагали баллады.

Он шагнул ещё ближе. Теперь разделявшие их несколько дюймов были наполнены только дыханием Тома — холодным, ровным, без единой дрожи.

— Ты умрёшь как никто, — сказал Том. — Сидя в кресле. Связанный. Беспомощный. Без палочки. Без последнего слова. Без взгляда на того, кого ты любил.

Он повернул голову к Гарри — на долю секунды, просто чтобы убедиться, что Гарри смотрит. Гарри смотрел. Он не мог закрыть глаза. Ремни не позволяли отвернуться. Он смотрел, и в груди у него разрывалось что-то такое, чего словами не назвать.

— Авада Кедавра, — прошептал Том, почти не размыкая губ.

Зелёная вспышка родилась на кончике палочки, как крошечное злое солнце. Она осветила зал — и лицо Рона на мгновение стало белым, прозрачным, почти красивым. Веснушки исчезли. Рот приоткрылся, словно он хотел что-то сказать напоследок. Имя. Может быть, «Гарри». Или «Гермиона».

Он не успел.

Рон Уизли умер мгновенно — даже не дёрнулся. Просто перестал дышать. Его тело обмякло в ремнях, голова безвольно упала набок, ударившись виском о подголовник. Глаза остались открытыми — те самые голубые глаза, которые когда-то смотрели на шахматную доску с такой сосредоточенностью, а теперь смотрели в никуда.

Том выпрямился. Отряхнул мантию, хотя на ней не было ни пылинки.

— Жаль, — сказал он без всякого сожаления. — Я думал, он хотя бы закричит.

И пошёл обратно к Гарри, перешагивая через невидимую границу между жизнью и смертью, которую только что прочертил в этом зале.

А Гарри остался сидеть между двумя креслами. Справа от него остывало тело Гермионы. Слева — тело Рона. И между ними не было ничего, кроме пустоты, звона в ушах и собственного дыхания, слишком громкого, слишком живого, ненавистного.

И тогда Гарри понял, что в мире больше нет ничего.

Пустота. Абсолютная, бесконечная пустота. Не тишина — в ушах звенело, — а что-то хуже тишины. Отсутствие. Рона больше нет. Гермионы больше нет. Никогда не будет. Ни их споров, ни их смеха, ни их дурацких планов, которые никогда не работали.

— Ты, — выдохнул Гарри. Его голос был чужим. Сломанным. — Ты... ты чудовище.