Гарри никогда раньше не слышал такого крика. Это не был человеческий звук — что-то животное, надрывное, ломающееся. Её тело выгнулось дугой, вены на шее вздулись, а глаза закатились так, что остались одни белки. Она кричала и кричала, и каждый крик был для Гарри как удар ножом в грудь. Как сотни таких ударов.

— Остановитесь! Пожалуйста! — Гарри плакал. Он не стыдился слёз. Они текли по его лицу, смешиваясь с кровью, капая на чёрный мрамор. — Делайте что хотите со мной, но отпустите её!

— Уже делаю, — спокойно ответил Том. И усилил проклятие.

Гермиона захрипела. Её голос сел, превратившись в беззвучный спазм. Из носа потекла кровь.

Рон бился в соседнем кресле, пытаясь что-то крикнуть сквозь заклинание немоты. Его лицо было мокрым от слёз, глаза — безумными.

— Восемь секунд, — сказал Том, прекращая проклятие. — Твоя подруга продержалась восемь секунд. Довольно неплохо. — Он повернулся к Гарри, и в его красных глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее любопытство. — А интересно, сколько выдержит Уизли?

— Нет! — Гарри захлебнулся собственным криком. — Нет, пожалуйста, только не он, я сделаю всё что угодно, клянусь, я...

— Что угодно? — Том поднял бровь. — Обещаешь?

— Всё! — Гарри был готов целовать его туфли, готов был умолять, готов был отдать душу — Только прекрати.

Том улыбнулся.

И это была самая страшная улыбка, которую Гарри когда-либо видел. Никакой жестокости. Никакого садизма. Только искреннее, почти детское удовольствие от того, что мир устроен правильно.

— Слишком поздно, — сказал Том. — Ты должен был соглашаться раньше.

«Круцио» обрушился на Рона.

Гарри закрыл глаза, но это не помогло. Звуки стали только громче. Рон, который всегда был таким громким, таким живым, таким неубиваемым, теперь рыдал как ребёнок. Его рыжие волосы прилипли к потному лбу, а сквозь заклинание немоты прорывались сдавленные, булькающие хрипы.

— Знаешь, в чём разница между тобой и мной, Гарри? — спросил Том, не прекращая проклятия. Голос его звучал так, будто они сидели в кафе за чашкой чая. — Ты боишься боли. И своей, и чужой. Ты готов на всё, лишь бы её не было. Я же считаю её искусством.

Он прекратил. Рон обмяк в кресле, и Гарри услышал, как его друг заплакал — уже нормально, по-человечески, сбивчиво и тихо.

— Грейнджер, — сказал Том, поворачиваясь к ней. — Ты же читала историю жизни Кровавого Барона ? Про то, как он убил свою возлюбленную. Знаешь, что он использовал?

Она не ответила. Её губы шевелились, но слов не было. Глаза расширились.

— Диффиндо, — сказал Том.

Гермиона не закричала. Возможно, у неё не осталось сил. Только ахнула — тихо, удивлённо — и посмотрела вниз, на свою грудь. Алая полоса расползлась от ключицы до живота, и ткань футболки начала темнеть, пропитываясь кровью.

— Нет, — прошептал Гарри. — Нет, нет, нет, нет!

— Ты хотел сделать всё, что угодно. Но ты опоздал, всего на минуту.– притворно горестно протянул Том.

Второе «Диффиндо» — и Гермиона Грейнджер умерла.

Это не было красиво. В фильмах люди умирают с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Гермиона умерла с открытым ртом, из которого текла кровь, с судорожно сжатыми пальцами и выражением чистого, детского ужаса на лице.

Гарри заорал.

Он орал так, что сорвал голос, так, что в глазах потемнело, так, что в лёгких кончился воздух, но он продолжал орать, потому что молчать было невозможно. Потому что молчание означало бы, что это правда.

— Гарри, — голос Тома пробился сквозь пелену безумия. — Посмотри на меня.

Он не хотел. Он хотел умереть. Прямо сейчас. Прямо здесь.

— ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.

И Гарри посмотрел.

В красных глазах напротив не было насмешки. Не было торжества. Только — жадное, почти извращенное любопытство. Том Реддл смотрел на него как учёный на удачный эксперимент, как коллекционер на редкий экспонат.

— Остался один, — сказал Том, кивнув на Рона. — Что скажешь? Убьём и его?

Рон смотрел на Гарри. В его глазах, мокрых, красных, не было страха. Была только мольба.

Не за себя. За него.

«Убей меня, — говорили глаза Рона. — Убей меня, но не дай ему сделать это. Не смотри».