В Гефсиманском саду тишина и морозная ночь предпоследнее слово созрело и хочет наружу. Не дыши: раскаленного воздуха не превозмочь, забери мое тело, возьми мою лёгкую душу. Этот сад невесом, он поднялся великой стеной, мы под ним в темноте не увидим себя, одиноких, поцелуй меня в лоб, я прощаюсь навеки с тобой, я уже не земной я уже рассыпаюсь на строки, этой темной земли я уже не касаюсь ногой, с этим миром земным я не чувствую больше разлуку, поцелуй меня в лоб, я прощаюсь навеки с тобой, я уже не земной, отпусти, отпусти мою руку.
Я блудный сын грехов отцовых – в наследство мне досталась чопорная совесть (но лишь извне). Как Иов сказывал недужный (но лишь извне): мое дыханье было б чуждо моей жене.
Федоров ставит в тетради кляксы. Я – подобие девочки-плаксы
Читаю Федорова, Чай крепкий пью, Тело мое кончается на "Ю".
Сегодня поеду за деньгами. Над психбольницей развевается красное знамя. Жизнь моя в разгаре, Церковь покинута мной, Туда ходят прихожане На водопой Веками.
Я в квартире один. Над головой моей нимб. Бабушка уехала в Павловск, Со мною она рассчиталась.
От нее ничего не осталось. Какая жалость!
Буду читать Федорова целый день, А потом опущу ресниц плетень, Усну, Уйду ко дну.
Может, Смерть ждет меня в этот день, День прозрачный. Кораблей мачты. Мысли мои набекрень.
Желаю всем поэтам удачи И плачу, И на лицо ложится тень.
Я – Хозяин квартиры С тараканами в дырах. А во сне я – вампир, Сплю, присосавшись ко сну, Забываю свои предыдущие жизни, за одною одну.
На всякий страх есть сосны у реки, полёт шмеля, исполненный лучами – всё прочее возьми и отсеки от сказанного нами. Пусть голос лишь себя, себя возьмёт из множества молчаний о пропетом – над бездной, в нужной музыке без нот себя сыграет светом. Держась за звук, протянутый до нас, не устрашись, о музыка в июле, ни скрипа сосен, ни обрыва фраз в шмелином чистом гуле. Побудут нами берег и река, пока полёт продлится ниоткуда, пока полоска тёмная легка летящему отсюда.
Что делает застывший в небе луг? — Маячит, всё откладывая на потом. Он заторможен… Он почти что стал. Остолбенел с люпином в животах. Он терпит самолёт и ловит ртом два дерева; идёт на терминал, ворочая локатором кристалл. Он никогда не совпадёт с землёй, не разберётся в аэропортах.
Зачем ему земля? Когда оставив оптом на потом все направления, он грезит на ходу, бубнит в коробки маковых семян, пусть в чертежах ещё Армагеддон, он перебеливает всё, написанное на роду, воздухоплаванье введя беспамятства взамен.
Он чутче, чем невидимый контакт, небесной глубиной отторгнутый баллон. Улавливает он, как извиваясь, в Гренландии оттяжно лопаются льды. Лунатик видит луг стоящим на кротах. Он знает свой маршрут, словно нанизанный на трос — паром, но только не касается воды.
И тепловые башни в клубах грёз смыкают круг. В ночи сияет мнимый обелиск. За окружной — страна и дрейф конструкций, начатых вразброс. Сомнамбула и луг пересекаются словно прозрачный диск закатывается за диск, их сектор совмещения белёс.
Обычно он пересекает МКАД чтобы оставить город за спиной. Сейчас — по стрелке «к центру», чуть дрожа он в фармакологической тиши, с глазами, как у зайца, наугад плывёт светопроводной головой с неведомой ему виной и исчезает возле гаража.
Сомнамбула с приказом в мозжечке, мигалкой васильковой озарён, и прикусив язык, — держи баланс, не стронь! Так осторожен колокол на дне со вписанным воздушным пузырём. — Иди сейчас по адресу: Арбат… Репей, чертополох, помойных баков сонь. Через дорогу — телефонный автомат.
опыт спущенный с поводка не виден издалека мы пришли в этот лес чтобы заплакать но по пути расхотелось и куда оно делось сжалось в точку внутри кулака или просто пропелось
мы стоим как один мы давно невредим никому не вредим нам не больно не страшно не больно мы пришли в этот лес добровольно словно с жизнью расстались и в хорошие руки достались вздохнули спокойно
В ореховых зарослях много пустых колыбелей. Умершие стали детьми и хотят, чтобы с ними сидели, чтоб их укачали, и страх отогнали, и песню допели: – О сердце мое, тебе равных не будет, усни.
И ночь надо мной, и так надо мною скучает, что падает ключ, и деревья ему отвечают, и выше растут и, встречаясь с другими ключами... – О сердце мое, тебе равных не будет, усни.
Когда бы вы спали, вы к нам бы глядели в окошко. Для вас на столе прошлогодняя сохнет лепешка. Другого не будет. Другое – уступка, оплошка, – О сердце мое, тебе равных не будет, усни.
Там старый старик, и он вас поминает: в поклоне, как будто его поднимают на узкой ладони. Он знает, что Бог его слышит, но хлеба не тронет, и он поднимает ладони и просит: возьми! –
усни, мое сердце: все камни, и травы, и руки, их, видно, вдова начала и упала на землю разлуки, и плач продолжался как ключ, и ответные звуки орешник с земли поднимали и стали одни...
О, жить – это больно. Но мы поднялись и глядели в орешник у дома, где столько пустых колыбелей. Другие не смели, но мы до конца дотерпели. – О сердце мое, тебе равных не будет, усни.
И вот я стою, и деревья на мне как рубаха. Я в окна гляжу и держу на ладонях без страха легчайшую горсть никому не обидного праха. О сердце моё, тебе равных не будет, усни.
Вселенных мнимая спираль, Декабрьского снега стронций… Смотреть на жизнь как на спектакль, Не вызывающий эмоций, Боясь представить боль твою, И от неё – околотиться – Тебе ненужное пою, И водку ледяную пью, Надеясь, что – укоротится Моё земное бытиё… Но ты желаешь мне другое, И тот, кто к нам пришел в жильё И выгнул зеркало дугою Здесь тоже прав и всякий прав. Но я боюсь, боюсь по правде И грузовой пустить состав, Его движение создав, Над реками в пустом Замкадье – Мне проще – как считать женой Ту, что мои полотна вяжет, Ей обещая, что со мной Никто как женщина не ляжет.
Я всё же приехал в это владенье лис — электричка пробралась кривыми с большим трудом. И все мои мысли неожиданно оборвались: впереди был только нескончаемый бурелом.
Я наступил на разбитое, ржавое ламповое табло и перешёл в другое измерение по частям по заросшей насыпи с остатками от столбов, и релейными ящиками, выпотрошенными к чертям.
Ты ждала меня в месте, похожем на всё вокруг, но на самом деле я попал во временной карман. Ты колдовала и рассеивала жару, а в подоле платья летал, вереща, комар,
И, так и не поняв, по часовой или против — дорога в ад, мёртвым алмазом рухнул к твоим ногам… Ночь подошла вплотную, постояла, пошла назад. И лес зашумел, заштрихованный помехами голограмм.
убогая пустыня да крыша ночи тёмной есть две смешных святыни бездумный и бездомный беспочвенный на ощупь почти что бестелесный неимоверно тощий и в общем бесполезный почти что одичалый почти что нет в помине давай начнём сначала убогая пустыня
