Мой первый серьезный текст в "СЭ", 1 июня 1994 года, был именно о Черенкове, главном кумире детства. Вот даже полоса сохранилась. Фёдор тогда решил закончить карьеру, и как я, зеленый, 21-летний, уговорил Владимира Михайловича Кучмия отправить в Тарасовку для подготовки этого материала именно меня - даже представить не могу.

Там поговорил с самим Федором, с Николаем Петровичем Старостиным, с Олегом Романцевым, Сергеем Родионовым и даже культовой спартаковской поварихой Анной Павловной Чуркиной. Она рассказывала:

"Помню его еще мальчишкой, когда для ребят из спартаковской школы сделали в Тарасовке пионерский лагерь. Они тогда в футбол на стакан компота играли, и Федя, даже если выигрывал, никогда сам не подходил, требуя положенный компот. Приходилось напоминать. А через много лет, когда он стал капитаном "Спартака", и премии нам у начальства выбивал, и подарки дарил. Мы ко всем почти ребятам хорошо относились, но Федя для меня - словно сын родной".

Старостин восхитился "беспредельной преданностью" Федора "Спартаку", а рассуждая о том, что Черенков ни разу не играл на чемпионатах мира и Европы, поразил парадоксальной мыслью: "Хорошим людям всегда не везет". Романцев сказал: "Такие люди рождаются раз в столетие".

Дозвонился я и Бескову с Гаврилову. Константин Иванович, обычно строгий, при упоминании Федора расплылся в улыбке, и это было даже слышно через трубку дискового телефона:

"Меня считают жестким человеком, но с Федором у меня за все годы нашей совместной работы не было ни малейшего конфликта. Я все время ловил себя на ощущении, что радуюсь, глядя на него. Потому что вижу в его исполнении не работу, а искусство".

Юрий Васильевич рассуждал: "У него есть удивительная черта - он умеет радоваться за других. Ему доставляет удовольствие любой красивый момент даже на тренировке. Сколько раз я от него слышал: "Молодец, Юрок!" А чтобы Черенков кого-то ругал, отчитывал - такого вообще представить себе не могу".

Сам Федя говорил, что отстал от жизни, молодые в ней, так изменившейся за время его карьеры, разбираются лучше. И если бы можно было что-то изменить, не замыкался бы на одной игре. Это говорил человек, который читал Льва Толстого и Джека Лондона, учился в Горном институте, слушал Pink Floyd, Queen и "Машину времени", даже классику - Баха и Вивальди. А на сборах, ни разу не отложив,ю в сторону, как он выразился, запоем прочел "Войну и мир".

Вспоминал он, как "Астон Вилла" пыталась его к себе зазвать после тех 2:1 "Спартака" в Бирмингеме и его дубля, как попал в Горный, и никогда не говорил его преподавателям, кто он такой, как согласился ехать во французский "Ред Стар", только потому что рядом был лучший друг Сергей Родионов. "В самые трудные минуты моей жизни Сергей всегда приходил на помощь, находя нужные слова и поступки. Ими он меня иногда даже врачевал", - говорил Фёдор, и, зная о его болезни, понимаешь, сколько он вкладывал в эти слова.

В тот день я посмотрел в Тарасовке тренировку "Спартака" с его участием. Фёдор был в порядке, и я спросил - может, не стоило всё-таки уходить? "Стоило, - улыбнулся он. - Видели, сколько я запорол?"

Это была абсолютно черенковская реакция.

"СЭ" тогда под этим материалом выдвинул инициативу о проведении прощального матча Федора. Через три месяца он - против "Пармы" - состоится, Романцев после замены трепетно накинет ему на плечи свой плащ, а после игры заполненный старый стадион "Динамо" будет плакать, когда молодые Дмитрий Аленичев и Олег Надуда понесут Федора на плечах по беговой дорожке...