САНТОРИНИ
увертюра

(Санторини, или Фера — остров в Эгейском море; здесь расположен вулкан, из-за извержения которого, предположительно, погибла критская минойская культура)

Сколько лет
известий нет,
стал счёт давно избыточен,
а если есть, то всё не те.
Очертания зыбки, блики заката
приводят в движение
лезвия пыточной;
обстановка как дома,
мерещится шёпот
дрожащих стен.

Дело привычки, как всякая жизнь,
потея над текстом,
небо коптить — не сложнее,
чем спичкой шоркать.
Правда, муза моя, увы,
засиделась в невестах,
но любви дожидаться не ново
в наших широтах,
возле окон заиндевелых, и,
может,
Нестор,
летописец, так же
корпел над прахом разорённых княжеств,
сочиняя историю как шпаргалку
для будущих жертв:

за безмятежной панорамой
ажурных облачных шпалер
уже забрезжила по нам
шрапнель.
Но молитва — не пряник, а лишний багаж
не для нежных плеч;
нимб за пазухой не спрячешь
и между строк не оставишь тлеть.
Даже если захочешь, то разве предашь
лишь раз явившийся во мгле мираж?
Ещё не поздно прервать свой след,
бежать, куда бог не взирал допрежь,
и отпущенный срок скоротать в тепле,
в переплёт замурованным заживо.

Как нектар мимо рта
изнывающего от жажды,
дай про запас мне
хоть воздух осенний,
прежде, чем формы знакомых предметов
лишатся веса.
Лицом к лицу с безлюдным пейзажем,
пытаясь время схватить за запястья,
усомнился, провидец я или мошенник,
но вряд ли заурядный смертный,
на это можно лишь надеяться.

Пора подытожить последних дней
безучастный дайджест —
он всегда недостаточен для опоздавших
грядущее стяжать.
Кто не в силах уснуть на исходе
четвёртой стражи
в своей одинокой пятиэтажке,
услышит, как землю затмит звездопад,
и в стан торжествующих
вдруг ворвётся во всеоружии
разбуженный Даджаль.

И будут все храмы закрыты, когда
они нам нужнее всего.
Преломляется реальность в каплях дождя
над воротами Расёмон.
Навстречу ей горизонт расстёгнут;
пусть даже небо наугад
разит огнём,
мой дух надёжно погребён
в непроницаемой раке рёбер.
Не впервой, когда кажется, что засыпаю,
по-новой прокручивать старую плёнку;
бортовой самописец, приделанный наспех
в редком проблеске между лёгких
выставлять напоказ —
недоступная роскошь,
но раз уж всевышний спустил разнарядку
готовиться к Рагнарёку,
пусть вырвется наружу хор
голосов, что берёг как зеницу ока
среди
сумасшедших художеств,
ища, кто сумеет меня уничтожить.

Не поворотишь вспять восход,
и сколько бы грёзы ночные не длились,
поднимается дым от подземных кадильниц
на острове Санторини.
Раздели со мной, раздели
пусть не горе и хлеб, но щекочущий ноздри
делирий,
будь сегодня моей одалиской,
даже если завтра — валькирией,
даже если мы сгинем во прахе
под пламенным колесом.

Сердце мечется в лабиринте,
и просит, чтоб кто-нибудь взял под крыло,
пусть не гибнущий мир, но хоть мой
недосмотренный сон.