︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Эван чувствовал, как что-то внутри него ломается, рассыпается на осколки.
В голове набатом отдавались слова отца:
— Должен. Должен. Должен.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Он вдыхал запах старой пыли, воска и легкой горечи, исходящей от черного дерева. Мир сузился до горящих пальцев и холодных клавиш.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Острый, жгучий удар пришелся точно по суставу указательного пальца правой руки. Эван шикнул, коротко, едва слышно, и невольно дернул рукой. На белоснежной поверхности слоновой кости, там, где только что были его пальцы, расцвела алая капля. Медленно, неохотно, она потянулась тонкой ниточкой, растекаясь по трещинкам и неровностям клавиши, окрашивая ее в цвет живой крови.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Август молчал. Он просто смотрел, как кровь Эвана стекает по инструменту, который был свидетелем стольких поколений Розье, их амбиций и их мучений.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Другой удар. Еще одна капля. Пальцы Эвана уже не просто болели – они горели, пульсировали, наливались тяжестью. Кожа лопалась, открывая тонкие, красные царапины, из которых сочилась кровь. Она пачкала клавиши, создавая жуткую, но прекрасную картину на черном дереве. Красное на белом, красное на черном. Как символ его жизни. Жизнь, окрашенная болью и насилием.
— Играй, Эван. Или это будет продолжаться до тех пор, пока ты не поймешь, что боль – это лишь часть пути к совершенству.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Слова отца были подобны ударам хлыста, но они уже не могли причинить больше боли, чем та, что уже разлилась по его рукам.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Что-то изменилось внутри Эвана. Где-то глубоко, под слоями покорности и отчаяния, разгорелось нечто темное, горячее, беспощадное.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎─────────────────────
ℋенависть.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Чистая ненависть к этому дому, к этим традициям, к этому пианино, к своему отцу.
И, может быть, даже к самому себе за свою слабость.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Внезапно его пальцы, все еще горящие от боли и покрытые кровью, опустились на клавиши.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Первые аккорды были жесткими, неуверенными, но затем, словно бурный поток, прорвавший плотину, мелодия хлынула вперед. Это была та мелодия, что требовал отец, но в исполнении Эвана она обрела новое, жуткое измерение. Он больше не играл ноты, он играл свою боль, свой гнев, свою ненависть.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Каждая быстрая гамма звучала, как яростный шепот проклятий, каждое стаккато, как удар сердца, разрывающегося от злобы. Его пальцы, казалось, обрели собственную волю, двигаясь с невиданной ранее силой и точностью. Кровь продолжала
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Он представлял, как эти ноты, словно острые кинжалы, летят в отца, пронзают его каменное сердце.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Он видел, как эта музыка разрушает стены этого проклятого дома, сжигает вековые гобелены, превращает в прах все, что связывало его с этой традицией.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Мелодия нарастала, достигая своего пика: быстрого пассажа, который ранее казался Эвану непреодолимой стеной. Но теперь, ведомый ненавистью, он пронесся сквозь него с такой легкостью, с таким безумным блеском, что даже сам удивился.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Музыка не просто играла. Она жила, дышала яростью, кричала о подавленной боли, о невысказанном презрении.︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎─────────────────────
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Последние аккорды обрушились на зал, как раскаты грома, а затем внезапно оборвались, оставляя после себя оглушительную тишину.
Тишину, наполненную эхом его ненависти.