︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Эван Розье сидел за черным роялем, который стоял в центре зала, словно грозный алтарь. Его пальцы, тонкие и длинные, нервно подрагивали над слоновой костью клавиш, которые, казалось, насмехались над ним своим безупречным рядом.
︎ ︎ ┃𝓒емнадцать лет.
︎ ︎ ┃𝓒емнадцать лет этот
︎ ︎ ┃ инструмент был его
︎ ︎ ┃ невольным спутником,
︎ ︎ ┃ наследием, проклятием.
︎ ︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎𝓣радиция. 𝓓олгая, важная традиция рода Розье, согласно которой каждый первенец должен был овладеть искусством музыки, довести его до совершенства, чтобы своим мастерством возвеличивать фамилию.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎ℳузыка была не просто увлечением, не источником вдохновения, а еще одним столпом их чистокровной, аристократической гордости.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎─────────────────────
Эван ненавидел это.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Ненавидел прикосновение к этим холодным клавишам; ненавидел ноты, расплывающиеся чернильными кляксами на пожелтевших листах; ненавидел мелодии, которые казались ему лишь бесцельным нагромождением звуков, призванных заполнить пустоту в доме, где живые эмоции были почти так же редки, как солнечный свет в подземельях Слизерина.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Но еще больше он ненавидел причину, по которой продолжал сидеть здесь. Вечер за вечером, ощущая, как его душа медленно угасает под давлением чужих ожиданий.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎─────────────────────
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Его отец, Август Розье, стоял в тени дверного проема, высокий, как скала, и такой же неприступный. Его фигура, облаченная в безупречный черный фрак, казалась высеченной из камня, а глаза, цвета дождливого неба, могли заморозить кровь в жилах. Он был воплощением рода Розье. Безупречный, гордый, безжалостный. И его воля была законом.
— Эван, — произнес Август, и его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, словно лезвие. — Сыграй то, что мы учили недавно. «Noir», ты же не забыл?
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Н︎азвание, произнесенное с такой безукоризненной четкостью, звучало как приговор. Эван сглотнул. Он пытался играть эту мелодию уже три дня, но она не поддавалась.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Ноты казались слишком быстрыми, слишком сложными, слишком наполненными страстью, которой в его собственной жизни, не осталось и следа. Он мог сыграть ее технически, верно, но отец требовал большего: души, вложенной в каждый аккорд, каждого всплеска. А душа Эвана была давно опустошена.
— Я… не могу, отец, — прошептал Эван, его голос почти растворился в воздухе.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Август сделал шаг вперед, и даже это легкое движение казалось величественным и угрожающим. В его руке появился тонкий, отполированный стержень из черного дерева. Дирижерская палочка, которую отец использовал не для управления оркестром, а для коррекции своих детей. Эван сжал зубы. Он знал, что сейчас будет.
— Ты можешь, — голос Августа был лишен всяких эмоций. — Ты просто не хочешь. Не путай свои слабости с невозможностью, Эван. Розье не позволяют себе такой роскоши, как "не хочу". Розье делают то, что должны.︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Эван снова посмотрел на клавиши.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Они казались бескрайним полем битвы, которое он не мог покорить. Его пальцы замерли, отказываясь слушаться. Ему не хватало воздуха.
— Играй.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Тишина. Затем, с мерным, размеренным движением, которое не предвещало ничего хорошего, Август поднял палочку.
︎ ︎ ︎ ︎ ᅠ ︎ ︎ ︎Резкий, хлесткий звук разрезал воздух, и острая боль пронзила тыльную сторону ладони Эвана. Он вздрогнул, но не отдернул руку.