Когда полуденный июль
Плавит асфальт и топит тени,
И даже тополь-караул
Стоит без сил, склонив колени, —
Я достаю из тишины
Стакан с гранёною прохладой,
Где лёд — осколки белой льны,
И мята — зелёная услада.

Сначала лайм. Его резной,
Тугой, как маленькое солнце,
Я режу — и над всей страной
Весёлый сок по стенкам льётся.
Он кислый, дерзкий, как рассвет,
Что прогоняет сон и негу,
И в нём — весь юг, и весь рассвет,
И все дороги к морю-брегу.

Потом ладонью — по листам,
По свежей мяте, по прохладе.
Она проснётся — пополам
Сломает сон свой, как в тетради
Сгибают уголок. И вот
Уж аромат — сквозной и тонкий —
Волной над барной стойкой вьёт,
Как ветер с берегов солёных.

Затем — колотый лёд. Хрустит
Он в тонком стеклянном пределе,
И сахар тает, и дрожит,
Растворяясь в этой карусели.
Ром — золотистый, как закат
Над карибским тёплым берегом, —
Он завершает этот ряд
И льётся медленным размером.

И вот — последний штрих: газировка,
Что пузырьками бьёт в бокал,
Как будто маленькая бровка
Пружинит небо. Я устал
От этой долгой церемонии —
Но как она сладка, поверь!
В ней лето, юг, и море, и
Открытая в прохладу дверь.

Я поднимаю свой бокал.
Он запотел. Он дышит влагой.
В нём — тот же самый идеал,
Что мы зовём простой отвагой:
Взять лайм, и мяту, и ром,
И лёд, и сахар, и немного
Небес — и сделать летним днём
Прохладный рай у порога.

Первый глоток — он как глоток
Воздуха после душной ночи.
Второй — снимает поперёк
Всех наших дум, что так хлопочут.
А третий — и уже не важно,
Что за окном плюс тридцать пять,
Что день был долгим и бумажным, —
Мир начинает вновь дышать.

И лёд растает, и бокал
Опустеет, и мята сникнет.
Но этот час я не отдал
Ни суете, ни будням — прыгнет
Он в память, как в стекло — лучом,
И будет там лежать, как слиток,
Тот самый маленький, при том
Огромный, — мой глоток мохито.