САМАЯ ДЛИННАЯ НОЧЬ

— Сколько?

— Плюсом шестьдесят человек, итого за сутки сто десять раненых, — медленно проговорил Запискин.

— А ведь утро еще толком не наступило, — заметил Месартхим.

VII

Тяжелейшие бои за Бахмут научили нас всегда быть готовыми. Мы уставали. Но если сравнивать с теми, кто проходил через ад штурмов, нам грех было жаловаться.

Наша работа — проносить через себя тот страх и ту боль, с которой сталкиваются штурмовики, когда косая решает бросить на них свою тень.

Мы — последняя надежда умирающего. Порой наша работа не видна, о ней не пишут героических книг и не снимают красивых фильмов.

О нас вспоминают в основном только тогда, когда становится плохо и страшно.

Наша работа заключается не только в том, чтобы оказать помощь и просто спасти абы как.

Наша работа, основная ее суть, заключается в том, чтобы спасти человека таким образом, чтобы он мог вернуться в строй. А если это становится невозможным, то сделать так, чтобы остаток его жизни был как можно более комфортен, даже после тяжелого ранения.

— Эх, плохо, что у нас нет крови нулевки или лиофилизированной плазмы. Первые дозы на нашем этапе при массивной кровопотере творят чудеса. В рюмочной у этих парней было бы больше шансов. – заговорил Петручо, пролистывая томик Damage Control.

- И не говори. А еще плохо, что у нас вообще ни хрена толком нет. С голой жопой тут носимся вокруг парней. Припарками лечим. Как шаманы с бубном крутимся, изображая подобие помощи, — подхватил Шлих.

— Был бы бубен, было бы полегче, я б чего и наколдовал, – прервал их Месартхим.

Мы все посмеялись и принялись за уборку.

Через 20 минут в подвал занесли троих. Все — с переломами. На них обвалился дом, их с трудом достали из-под завалов. Они чудом выжили.

У одного из бойцов был сломан таз и оба бедра. Его до нас тащили на мягких носилках, и поэтому он орал и стонал от боли так, что это невозможно передать никакими словами.

Мы погрузили его на щит. Я сразу же погрузил его в медикаментозный сон и обезболил кетамином.

Пришло время иммобилизации. Руки парней работали сами по себе. Физорг стоял с закрытыми глазами, засыпая на ходу, но продолжал мотать эластичный бинт, фиксируя бедренную шину.
Мы зафиксировали парня к щиту максимально крепко. Передали его санитарам и сами пошли помогать его вытащить.

Поднимаясь по ступенькам из подвала, санитары, которые всю ночь таскали на себе раненых в одну сторону, а в обратную боекомплект, уставшие, голодные и сонные, запнулись об одну из ступенек и чуть было не уронили переломыша.

В этот момент очко сжалось у всех. Но, опасность миновала. Петручо своими могучими лапами удержал щит, и мы смогли выровнять его.

Погрузка в машину прошла без происшествий.

Запискин юрко залетел в кузов и наш дырявый от осколков «амбуланс» отправился одним из нескольких маршрутов в подземный госпиталь «Рюмочная».

Когда машина отъехала, мы с чувством выполненного долга пошли в подвал.

Солнце потихоньку поднималось из-за горизонта. Небо было чистым-чистым и девственно свежим.

Легкий прохладный ветерок подул мне в лицо. Я задержался чтобы вдохнуть утренний воздух.

Длинный лучик солнца, пробравшийся сквозь изуродованное снарядами нутро разрушенного здания, осветил растущий среди развалин войны и хаоса маленький тюльпан.

Жизнь здесь. Она с нами. Мы ее дети и защитники.

И пока мы делаем свою работу, она никуда не уйдет.

В подвале зашипела рация:

— Звезда! Звезда! Встречайте!


КОНЕЦ


👹 Бинт.
5МГ.ПОДПИСАТЬСЯ