Пирроновы пиры

Сначала боги гневались на людей и карали их вечными мýками.
Затем люди и боги предъявляли друг другу вотумы недоверия и грозили импичментом.
Потом люди изловчились настолько, что сожгли богов в печах Освенцима, объявив их слабыми и беспомощными.

Я уже боюсь прогнозировать особенности следующего витка нашей религиозной эволюции!

Он порвал со своими богами, обретя единого Бога. Потом, разочаровавшись в последнем, разорвал отношения и с Ним. Он перестал смотреть наверх, увлёкшись тем, что было под его ногами. Врёмя от времени он всё же поднимал глаза к небу в смутном желании то ли пригрозить небу пальцем, то ли взмолиться ему о помощи.

Облачаясь к Литургии и надевая фелонь, после слов псалмопевца "священницы Твои облекутся в правду...", батюшка всегда нежно улыбался и повторял: "бýди, Господи, бýди – не токмо "священники", но и "священницы".

После четырёх веков рабства, и после сорока лет блуждания по пустыне, любая хорошо вызревшая кисть винограда будет вам казаться размером с ягнёнка.

Иногда мы упускаем из виду, что для сохранения полного разочарования в Боге нужно не меньше воли, нежели для достижения твёрдой уверенности в Нём.

Неизменное погружение во время молитвы в сладкий сон лишний раз доказывало батюшке, что исихаст он никудышний.

Если бы ангелы занялись литературой, их невозможно было бы читать. Светлые ангелы писали бы нудные этические трактаты, падшие – жуткие до отвратительности хорроры.
И только человек, постоянно курсирующий меж двух миров (но продолжающий жить в собственном), способен создавать произведения, сочетающие в себе всё разнообразие нашей экзистенциальной палитры.

Когда лукавый подкидывал многодетному батюшке непристойные мысли о молодых прихожанках, батюшка неизменно отвечал: "Прелюбодеяние – это работа, а я и так как лошадь".
Не только христианское благочестие, но и спасительная лень стояла на страже батюшкиного целомудрия.

Любая религиозная практика, неспособная вызвать к себе (или в себе) лёгкую иронию или добродушную насмешку, довольно быстро цементируется в своей серьёзности и тяжёлой гирей ложится на плечи людям.

Интересная (и симптоматичная) непоследовательность наблюдается даже в прогрессивной части нашего духовенства: словесную стихию православного богослужения они готовы переплавить в тигле современного перевода и воспеть Господа на родном языке (каков бы он ни был); но богословско-догматическую ткань предлагают оставить неприкосновенной, настаивая на том, что она не подлежит износу и всегда является нам в своём вечно актуальном и неподвластном времени антураже.

Дорогой друг!

Тот образ "русского Христа", о котором мы говорим, рождается не только, как вы пишете, в гипотетическом гефсиманском восстании, но и в послепасхальном Апокалипсисе, представленном в образе русской революции. Есенин, несомненно, это очень хорошо увидел (оцените абсолютно религиозный пыл его поэм 1918-20х годов), только не довёл эту тему до логического конца (хотя надо перечитать, я с ходу уже так хорошо не помню).
"Тело, Христово тело, выплёвываю из рта" – это есенинский образ нежелания соучаствовать в Голгофе евангельского Иисуса, отказ от сопричастности Его страданию. Но! Есенинский Пугачёв – это, без сомнения, христологический персонаж, причём с собственной Гефсиманией, предательством и Голгофой. И с собственным воскресением – в духе и вихре русской революции. Есенин не успел полноценно дооформить своего революционного Христа, потому что слишком радикально отрёкся от своего же, но только русского, бродящего промеж берёз да изб.

Так же и Разин – русский "Христос" донского казачества и крестьянства, и тоже со своей Голгофой, и со своим фолклорно-литературным и революционным воскресением.

Я всего лишь хочу сказать, что феномен "русского Христа" не просто имеет свою альтернативу в образе "лихого человека" (как вы справедливо заметили), он имеет свою иную ипостась, вполне себе воплощённую и материализовавшуюся.
Не видеть этого – значит покупаться на сентиментальное богословие условного князя Мышкина и прозевать второе пришествие условного Петра Третьего в лице Емельяна Пугачёва. Что впрочем и произошло тогда... отчасти же происходит и теперь...

Преп.Митрандир
"Письма из Серебристых Гаваней".

Дорогой друг!

"Русский Христос", о котором вы пишете – это совершенно особая тема! Тут тебе и Фёдор Михайлович отметился, и Есенин, и Некрасов и много ещё кто! Ну, ничего удивительного в этом нет: как же народу-богоносцу возможно обойтись без собственного Христа-то? Бродит Он, горемычный, по деревням и весям, с котомкою и в армячке стареньком. И всё ближе-то к избушкам утленьким да сеням нетопленным – не к дворцам же мраморным! К люду ближе простому, сермяжному – не к барину толтосумному, с Анной на шее да с орденом на парадном мундире!

Вы пишете, что русский православный Христос как бы уравновесил византийского Христа-Пантократора, вернув ему человеческую мягкость, сострадание, чуткость к людям и вовлечённость в их трагическое положение.
Вы говорите, что "русские смягчили эти суровые черты, сделав главным человеческое уничижение Христа, при этом, однако, нисколько не преуменьшив значение Его божественного величия".

С одной стороны всё это, несомненно так, но только у этого феномена есть и другая сторона, куда более существенная (и неожиданная), чем с ходу нам может показаться.
"Русский Христос" – это олицетворение религиозной правды русского крестьянина в его вечном противостоянии с помещиком, попом и аристократом. Это иллюстрация бесконечного бодания холопа с барином, где Христос, переодетый в кафтан и лапти, всегда на стороне первого. И это большая ошибка считать "русского Христа" только лишь кенотическим персонажем. На поверхности – да, но в глубине – ни в коем случае. Вторая (и главная) ипостась "русского Христа" – это Разин и Пугачёв, это бледные юноши русской революции, это Алёши Карамазовы, ставшие цареубийцами. Или вы думаете, что случайно (или напрасно) у Блока в "Двенадцати" Христос идёт рядом с восставшими рабочими? Русский бунт, бессмысленный и беспощадный, возглавил именно Мышкин-Христос, которому в конечном итоге осточертело носиться с Рогожиным да Настасьей Филипповной и он повесил их обоих к чертям собачьим на воротах близлежащей церкви, за одно, кстати, с её настоятелем. Именно поэтому, когда грянула русская революция, Иисус из Назарета оказался бессильным перед "русским Христом", у которого, как оказалось, был только один евангельский родитель, а второй – тот победоносцевский лихой человек, бродящий по ледяной и бескрайней пустыни российской империи – есенинский Хлопуша, атаман из "Князя Серебрянного" да шукшинский Разин, пришедший дать волю. Только освобождал этот "Христос" совсем не так, как это делал Иисус из Назарета, и вовсе не для того.

Преп.Митрандир
"Письма из Серебристых Гаваней".

Дорогой друг!

Боюсь, что внутри эллинистической философской парадигмы (неоплатонической, главным образом), взлелеявшей наше классическое богословие, традиционную христологию так или иначе будет неизбежно клонить если не к догматическому монофизитству, то к психологическому уж точно. Древнюю Церковь так трухануло "несторианство" (которое, за исключением некоторых перехлёстов, вполне себе вменяемая на то время христология), что она на резвом коне Кирилла Александрийского не только втоптала своих оппонентов в грунт, но и перепахала богословское поле настолько сильно, что и сам Халкидон ничего равнозначного противопоставить уже не мог. Церковь на долгое время устремила свои богословские объективы на божественную природу Иисуса, а вот Его человеческую сущность всё время как-то пыталась задвинуть на вторые роли. А как же иначе, ведь человеческой-то ипостаси, личности, самосознания у Иисуса не было, не стоит на этом и зацикливаться. Из живого и настоящего человека Иисус превратился в Божество, лишь по необходимости прикрытое ширмой плоти и в силу вселенской катастрофы вынужденное принять на себя недоразумение в виде человеческой природы. Конечно, в догматической плоскости такую картину вам никто не нарисует, но когда это учебники по догматике определяли реальное самосознание нашей Церкви, явленное в повседневности приходской и монастырской жизни?
И фактически только благодаря относительно современному библейскому богословию и поиску Исторического Иисуса у нас появилась возможность увидеть в грозном лике византийского Пантократора, всеведущего и всемогущего, подлинное лицо Иисуса из Назарета.

Преп.Митрандир
"Письма из Серебристых Гаваней".

вы изрыгнули непристойность
сказавши слово парастас
в отместку так же я подумал
о вас

Видя происходящее, всадники Апокалипсиса сначала замедлили ход, потом спешились, потом, решив, что обойдутся и без них, медленно побрели восвояси.

Религия, заставляющая тебя оправдываться и объясняться чаще, чем радоваться и благодарить, подобна злому швейцару, который не пускает тебя в отель только потому, что ты пришёл пешком, а не приехал в экипаже.

Если бы моё религиозное прочтение мира рухнуло бы от того, что богословие моей религии оказалось нерелевентным, а догматы – беспредметными, это было бы похоже на то, как если бы я снёс античную скульптуру только потому, что её загадили голуби.

В любом карьерном продвижении (и церковное здесь, увы, редко является исключением) наступает неизбежный момент, когда двигаться вперёд становится возможным только за счёт отталкивания локтями тех, кто очутился сбоку.

От Алексей Фёдорович жжот! Зацените!)

"Вещи в мифе, оставаясь теми же, приобретают совершенно особый смысл, подчиняются совершенно особой идее, которая делает их отрешённой. Ковёр – обыкновенная вещь повседневной жизни. Ковёр-самолет – мифический образ. Какая разница между ними? Вовсе не в факте, ибо по факту своему ковёр как был ковром, так им и остался. Разница в том, что он получил совершенно другое значение, другую идею; на него стали смотреть совершенно иными глазами. Волосы, когда их выметают вместе с прочим сором в парикмахерской, и волосы как амулет – ровно ничем не отличаются по своей фактической реальности. И в том и в другом случае это – самая обыкновенная и простая вещь. Но волосы как амулет, как носители души или душевных сил или как знаки иных реальностей получают новый смысл, и с ними поэтому иначе и обращаются. Нельзя, например, быть настолько нечутким, чтобы не видеть разницы между стеарином и воском, между керосином и деревянным маслом, между одеколоном и ладаном. В стеарине есть что-то прикладное, служебное, к тому же что-то грязное и сальное, что-то нахальное и самомнительное. Воск есть нечто умильное и тёплое; в нем кротость и любовь, мягкосердие и чистота; в нем начало умной молитвы, неизменно стремящейся к тишине и теплоте сердечной. Также нахален и неблагодатен керосин; он меряет любовь на пуды и теплоту на калории; он духовно нечист и воняет смрадом; он – машина и смазочное средство. Как табак – ладан сатане, так керосин – соус для беса. Одеколон же вообще существует только для парикмахеров и приказчиков, и, может быть, только еще для модных протодиаконов. Так, молиться с стеариновой свечой в руках, наливши в лампаду керосин и надушившись одеколоном, можно только отступивши от правой веры. Это – ересь в подлинном смысле, и подобных самочинников надо анафемствовать. Таково же и значение бороды. Стоглавый Собор постановил: «Аще кто браду бреет и умрет тако, не достоит над ним служити, ни сорокоустия по нем пети, ни просвиры, ни свещи по нем в церковь принести. С неверными да причтется. От еретик бо се навыкоша». И при всем том везде тут речь идет о вещах и только о вещах. Мифический смысл вещи не мешает ей быть вещью, а скорее, наоборот, как-то подчеркивает её вещность. «Честная брада» и «скоблёное рыло» одинаково суть реальности; только одно – хорошая реальность, а другое – дурная".

А.Ф.Лосев
"Диалектика мифа".

Диапазон моей свободы прямо пропорционален состоянию моей памяти: чем меньше я помню, тем более я свободен. Внезапная судорога памяти парализует мою свободу и на мгновение делает меня неподвижным. Именно поэтому исповедь – это не столько покаяние во грехах, сколько освобождение от собственной памяти.