На всех допросах, когда его били, морили голодом, пытались вывести на эмоции или сломать его, показывая лживые признания других декабристов, Иван молчал. Его лицо оставалось маской стоицизма, лишь глаза, иногда, выдавали боль и отчаяние. Разве мог он себе позволить сдаться хоть на секунду? Разве мог ослабить челюсть, готовясь к удару сзади? Нет. Он был из другого теста.

Вскоре, после очередного рассвета, Ивана вытащили из камеры, ведя по коридорам. Наверняка снова для допросов, думал он. Допросы проводил лично Император, и каждый раз это было испытанием воли. Но в этот раз было всё немного по-другому. Та же комната, тот же Император собственной персоной. Только в этот раз это был не допрос, а предложение, где отказаться от него было невозможно.

—Какъ поживаете, Иванъ Ивановичъ? (Как поживаете, Иван Иванович?) — улыбнулся император


.....—


Пущин вздрогнул. Тон Императора, его непривычная манера – всё указывало на то, что это не обычный, жёсткий допрос. Это больше напоминало разговор приятелей, но с отчётливым привкусом опасности. Император не сверлил его холодным взглядом, а будто изучал, наслаждаясь своей властью. Иван молчал, напряженно ожидая подвоха.

— Вижу, условия нашего гостеприимства не пришлись Вамъ по нраву. Впрочемъ, это издержки Вашей, так сказать, излишней ретивости. Но нынче же я не намеренъ прибегать къ строгимъ методамъ. Расслабьтесь, Иванъ Ивановичъ. Въ этотъ разъ у насъ совсемъ обычная встреча. Будьте такъ любезны выслушайте моё предложеніе...(Вижу, условия нашего гостеприимства не пришлись Вам по нраву. Впрочем, это издержки Вашей, так сказать, излишней ретивости. Но нынче же я не намерен прибегать к строгим методам. Расслабьтесь, Иван Иванович. В этот разу нас совсем обычная встреча. Будьте так любезны выслушайте моё предложение...)

По спине Ивана пробежал холодок. Он чувствовал, что попал в паутину, сотканную из тончайших нитей Императорской воли. Это было не просто предложение – это был приговор, который обернули в обёртку милости.

Как и ожидалось после такого озвучивания "предложения о покровительстве" от Императора, Иван прошёл через все стадии принятия. От его обычного стоического молчания не осталось и следа. Он говорил. Говорил не замолкая всё, что думает, словно прорвало плотину.

— Вы не можете требовать подобного! Отказаться отъ друзей, отъ всего, что я есть! Это бесчеловечно, Ваше Императорское Величество! Подумайте, къ чему Вы меня склоняете! Это же бесчестие, сущая гибель душевнаго спокойствія! Я не признаю подобной власти надъ моею волей! Это противоестественно! Я... я лучше душу дьяволу продам, чемъ соглашусь на сие рабство! Я готовъ принять кару, но не это! (Вы не можете требовать подобного! Отказаться от друзей, от всего, что я есть! Это бесчеловечно, Ваше Императорское Величество! Подумайте, к чему Вы меня склоняете! Это же бесчестие, сущая гибель душевного спокойствия! Я не признаю подобной власти надъ моею волей! Это противоестественно! Я... я лучше душу дьяволу продам, чем соглашусь на сие рабство! Я готов принять кару, но не это!) — кричал Иван

Император слушал все эти излияния с хитрой, почти мерзкой улыбкой. Его глаза сверкали довольством. Он не перебивал, позволяя Пущину выплеснуть всё. Это был спектакль, который он сам срежиссировал.

"Я лучше душу дьяволу продам, чемъ соглашусь на сделку съ Вами!" (Я лучше душу дьяволу продам, чем соглашусь на сделку с Вами!)— как мантру повторял Иван.

"Продадите, Иванъ Ивановичъ. Обязательно продадите. И не дьяволу, а мне." (Продадите, Иван Иванович. Обязательно продадите. И не дьяволу, а мне.) — улыбчиво отвечал Николай

Только вот в своей речи Иван не учел факта. Всё это лишь иллюзия выбора, которую Император лично построил для своего "ангела". Конечно, всё будет так, как решит Николай. И Иван, несмотря на все свои протесты, уже был пленником. Не только стен Петропавловской крепости, но и одержимости Императора...


***