Писательница Эмине Севги Оздамар сказала однажды, что у ее немецких слов не было детства. Я понимаю это как то, что для нее слова на выученном языке не несут в себе воспоминаний — не помнят ни первых ласк, ни наказаний. В немецкий меня привели не родители. в этом языке у меня не сложилось авторитетов. Выходит, здесь я не ищу чьего-либо признания или, по крайней мере, не должна искать.
И в тексте, конечно, много рефлексии лишения дома и переизобретения себя — и в жизненном, и в литературном пространстве. Кире приходится одновременно принять много решений о том — бросить учебу или остаться, переводить книги или писать книги, писать прозу или поэзию, выбирать мужчин или женщин, Берлин или Санкт-Петербург. Эти выборы подтачивают силы, но свою опору Кира тоже ищет с понятных ей инструментах — книгах и стихах, которые читает и изучает. Я выделяю каждое упоминание, гуглю и выписываю вереницу названий себе.
Сейчас, пока писала эту заметку, задумалась о том, что Алёна Махонинова выбрала писать «Хеллу» на родном чешском языке, потому что язык определяет роман. По её же словам Алёна чувствовала, что на русском это была бы иная «Хелла» и иная Алёна. Карина Папп выбрала писать на немецком — на не родном, а на выученном языке, на языке, который для неё «неизведанный литературный лес». И там же писательница добавляет: «Чтобы язык пророс во мне по-настоящему, чтобы я могла на нем писать — то есть жить, — мне должно быть с ним сложно».