...Потому что эллипсис — портной, шьющий платья из молчания. Его игла — блеск недосказанности, нить — пауза, растянутая между «было» и «будет». Он крадется за предложением, как тень за путником, и воровато вырезает ножницами середину фразы. Оставляет на снегу страницы... следы. Не от сапог — от босых ног смысла, убежавшего, не попрощавшись. Иногда он притворяется ребенком, вырвавшим страницу из дневника: на столе — клочки глаголов, обрывки местоимений, а между ними — белые поля, где ветер гуляет меж строк. Но ты читаешь пробелы, как слепой читает пальцами выщербленные буквы: «лю...», «но...», «уж...». И догадываешься: тут было что-то живое, теплый слог, усыпленный скрипом замедляющихся и тяжелеющих мыслей, будто колыбельной.

Он обожает зеркала — подходит к ним в сумерках, стирает ладонью отражения. И вот фраза дробится, как свет в хрустале: «Я... ты... мы...» — шепчут губы, но эхо возвращает лишь осколки. Идешь по этим слепым пятнам текста, как по островам, зная, что под водой — коралловые рифы невыговоренного.

Эллипсис — мастер игры в прятки. Он зажигает в предложении фонари, но тушит половину, чтобы ты, спотыкаясь о темноту, нашел дорогу сам. И когда кажется, что все потеряно — в щели между словами проглянет лучик. Тот самый, что ты вычеркнул когда-то. Или... не ты?

Конец его работы — как сон на рассвете: он рисует картину невидимыми чернилами. Водишь пальцем по строчкам — и почти обжигаешься. Но боль не острая, а теплая, будто от прикосновения к странице, где когда-то жили слова. Те самые, что теперь спят под слоем пыли... или прячутся в складках занавеса, ставшего парчовым пологом между памятью и забвением.