Вытеснение и эллипсис: поэтика забвения

В глубинах сознания, где свет не ломается о рифы реальности, таится... Тишина. Нарочитая, густая, как смола, стекающая по трещинам забытых часов. Память — предательница с бархатными шагами — крадется вдоль стены, за которой... Нет, не стена. Занавес. Тяжелый, парчовый, сотканный из тысяч «не помню», «не было», «не со мной». И пока она скользит пальцами по его складкам, мир вокруг меняет узор: пятна на обоях вдруг становятся важнее, звук смеха за окном — громче, чем эхо вчерашнего крика. В чашке остывает чай, а в горле — комок из несказанных слов... Растворится. Обязательно. Ведь так проще — вынести за скобки то, что не сходится в уравнении себя.

Утро начинается без снов. Или снов нет? Нет, они есть — но словно письма, адресованные не тому человеку: конверты вскрыты, строки выцвели, почерк неузнаваем... И просыпаешься с ощущением, будто держишь в руках пустой сосуд. На дне — отблеск чего-то острого. Но присмотришься — лишь пыль, осевшая за ночь. А за окном уже поет ветер, напоминая, как Эго, словно библиотекарь в пыльном кафтане, переставляет тома с полки на полку. Те, что в кожаном переплете с тиснением «Боль» или «Стыд», — глубже, в нишу за зеркалом. Зеркало, конечно, слегка кривое. Но кто ищет в нем правду? Кто разгадает, что вытеснение — это искусство невидимок, рисующих белилами по белилам? Они зашифровывают вой в шепот прибоя, а когда спрашиваешь: «Что там, за занавесом?» — пожимают плечами: «Пустота. Или ветер. Или...»

Дефис висит в воздухе, как тощий паук на паутине, раскачиваясь, и ты уже не уверен: это звук прошлого как скрипели качели в детстве или скрип пергамента, на котором пишешь свою историю заново. Без глав, пахнущих дымом. Без фраз, что режут, как стекло. И тут — будто чья-то рука поправляет нить повествования...