ШПИЛЬБРЕХЕР И ПОТРЯСЕНИЕ ВЕРЫ

Игра священна. Должно быть, всем знакома ситуация, наиболее остро это выдающая: когда мы хотим к кому-то обратиться и застаём его за игрой (в шахматы, на пианино – как угодно), то, если дело, конечно, не идёт о чём-то жизненно важном, постараемся его не отвлекать до конца партии, а того и гляди станем заворожённо следить за игрой… Смотреть, как кто-то играет – это нонсенс. Но мы смотрим. Мы вовлекаемся в священнодействие.

Но порой находится тот, кто приходит и говорит: «Я так не играю», «Это чушь!», «Кто придумал эти правила?» Опрокидывает фигуры, путает карты и разбивает пианино. Хёйзинга назвал его «шпильбрехер» (разрушитель игры). Правильный мир – мир ясно определённых правил – рушится на глазах у игрока. И ребёнок – может, даже ребёнок в душе – плачет. Это – его потрясение веры. Пусть и меньшее, чем то, когда он узнаёт, что родители могут лгать, или видит их ссору. Но в действительности и тот правильный мир, в котором родители идеальны – это тоже лишь игровой конструкт. И потрясение веры тем сильнее, чем ближе игроку шпильбрехер. Потому шпильбрехер – бывший игрок особенно опасен для тех, кто ещё в игре. В то же время шпильбрехер необходим, когда игра искажается : кто-то должен её остановить.

И всё это справедливо не только для игры как феномена культуры, но и для игры как универсалии культуры.