«Как дёшево всё за границей, а люди только дороги. Не так, как у нас: всё дорого, а люди дёшевы».
И я сразу узнал это высказывание: это ведь из прекрасного рассказа Леонида Андреева «Иностранец». Это история о 29-летнем студенте Чистякове, которому невыносимо было жить в России, и он отчаянно копил деньги, чтобы уехать за границу, в Германию, в Берлин, ведь «там люди, там жизнь – а тут»… Так порывался он уехать, так хвалил всё нездешнее, что его так и называли, смеясь: «иностранец». И больше всего он боялся, что так и умрёт здесь, а не там.
Иностранный агент цитирует «Иностранца». Забавно. Стало быть, читала. Только, видимо, после той самой цитаты, венчающей первую часть рассказа, то есть, где-то после 9 страниц, дальше не осилила. А зря. Ведь тогда она бы узнала и наверняка рассказала (нет) другим релокантам, как – и почему – никуда Чистяков не уехал.
Уже когда он почти собрал нужную сумму, услышал он русскую песнь, а затем услышал, как плачет и поёт о своей Родине, о своей плохонькой и маленькой Сербии, вырезаемой турками, студент Райко. И всё в нём перевернулось, всё спавшее вдруг пробудилось. Ему захотелось так же петь о своей Родине. И он пытался начать, но не мог подобрать слов.
«Нужно слова, без слов нельзя», – торопливо оправдывался он и начал искать слова; и множество слов замелькало в его мозгу, но среди них не было ни одного рождённого любовью к родине. Всю свою память, всё своё воображение напрягал он, искал в прошлом, искал в книгах, которые прочёл, – и много было звучных и красивых слов, но не было ни одного, с каким страдающий сын мог бы обратиться к своей матери-родине. Он чувствовал его близко, он почти видел это слово и знал, чем оно отличается от других: все другие слова плоски и бедны, как нищие на паперти, а это облито кровью и слезами, как раскалённый уголь, и светло, как небесный огонь, – и не мог найти его. И таким пустым и бедным почувствовал он себя, как последний нищий, самый последний нищий, у которого душа черства, как брошенное ему подаяние.
– Боже мой! боже мой! – шептал он в ужасе. – Да как же это? Ведь я хороший человек! Я хороший человек!
И он подумал, что скорее найдёт то, что нужно, если станет писать. Ломая спички дрожащими руками, он зажёг свечу, яростно сбросил со стола немецкий учебник и задумался над листом белой бумаги. И нерешительно, запинаясь, рука его вывела:
«Родина».
И остановилась. И более твёрдо повторила:
«Родина!»
И быстро, большими буквами он закончил:
«Прости меня!»
Чистяков взглянул на написанное и упал лицом вниз на бумагу и заплакал от жалости к родине, к себе, ко всем трудившимся и не знавшим отдыха. И ему страшно стало, что он мог уехать надолго, навсегда, и умереть там, в чужих краях, и угасающим слухом ловить чужую и чуждую речь. И понял он, что не может он жить без родины и не может быть счастлив, пока несчастна она, и в этом чувстве была могучая радость и могучая, стихийная, тысячеголосая скорбь. Она разбила оковы, в которых томилась его душа; она слила её с душой неведомого многоликого страдающего брата – и словно тысяча огненных сердец колыхнулась в его больной, измученной груди. И в горячих слезах он сказал:
– Возьми меня, родина!