Проходит мир, потом война,
И в ожиданьи винограда
Старуха смотрит из окна,
Как наблюдатель из засады.

Когда созреет виноград,
А, может быть, и не созреет,
Старуха голову побреет
И постепенно выйдет в сад.

И сразу трепетную мякоть
Сухими пальцами сожмет,
И сок кровавый потечет, —
Тогда старуха станет плакать.

И тут появится старик,
Как продолженье разговора,
Одетый в шапку и парик,
Похожий на живого вора.

Старик к старухе подбежит,
Под ветром шапку обнажая,
А та старуха уж лежит,
Старуха не соображает.

И только кровь из головы
Стекает, спутываясь с соком,
И убегает в грязь кривым
Пересыхающим потоком.

Алексей Ильичев

Возвращаясь к разговору о «явлениях чистой поэзии». Это стихотворение Ильичева тоже для меня стало таким. Конечно, подобных ему жемчужин у него найдётся ещё предостаточно, но именно «Старуха» вызвало у меня неописуемый катарсис. Самый настоящий, подлинный — ни с чем не спутаешь.

Прочитал первую строфу — и как вдарило. Что в ней такого? Не знаю. Если бы я только мог ткнуть пальцем в конкретное слово. Наверное, там вся жизнь. Микрокосм, заключённый в несчастную старуху, безжалостно и совершенно нежданно набрасывается на тебя, а тебе только и остаётся, что переваривать это событие, молча глядя на потолок в течение нескольких минут, время от времени шепча себе: «Боже мой...». А дальше ведь стихотворение даже не собирается давать тебе малейшего шанса на расслабление. Громоздкие Седаковские «квази-бабочки» падают на тебя строфа за строфой. Хотя, конечно, привыкшие разум и тело уже не так остро реагируют, как в первый раз.