С некоторых пор поэтический взгляд стали отождествлять с взглядом ребенка: Рильке, Хлебников, Пастернак, и не они од­ни, этому способствовали. Это отождествление во многих слу­чаях несправедливо. В поэтичности Пушкина нет ничего об­щего с углом зрения ребенка, например. У многих великих ли­риков угол зрения - юность. «Детские» поэты обычно сложнее для читателя - именно потому, что проще: они выбирают са­мый краткий путь выражения некоторых вещей, самый пря­мой, не удлиненный позднейшими условиями: из А в В можно попасть только через С, которое в стороне. Почему? потому
что иначе автобус не ходит. От предмета к предмету (метафо­ра) можно попасть только таким путем, каким привык ходить наш ум. Так же - от посылки к выводу, и т.п.
Правда, те вещи, о которых они самым прямым образом го­ворят, относятся не то к вечно забытым, не то к вечно невнят­ным, не то к непроезжим для автобуса. Но ведь А и В искус­ства расположены в воздухе, и пути его - воздушные пути.
«Детские» поэты также метафизичнее; вернее, их интересует по большей части «природа вещей» (а любовная лирика и во­обще герой с биографией им мало доступны). «Природой ве­щей» и занято детство, оно приноравливает имена к вещам и должно как-то справиться с многообразием единого и с тягой каждой мелочи занять место этого единого. И когда плаваю­щее и необъятное, слабое и огромное, как облако цветочной пыли, явление вдруг складывает крылья, вроде бабочки, и са­дится, становясь, например, «сундуком» или «зимой», - и ос­тавляет за собой возможность раскрыть совсем другие крылья, чем только что сложило, и улететь и назваться иначе или во­обще никак - этот момент вызывает восторг, какого уже ни­когда не доставит торжество добра над злом, скажем. Это ис­ключительно познавательная этика, если только за «познани­ем» мы сохраним значение приобщения к какому-то един­ственному, животворящему, чудесному смыслу; к тому же с ус­ловием, что приобщение это спускается сверху, а не добывает­ся силой. Может быть, с этих лет количество прошлого только убывает: тогда-то было явно, что с нами уже было все (хотя бы потому, что всякая малость неоспоримо относилась ко все­му), и это «было» ничем не отличалось от «будет» - как и должно быть с настоящим прошлым. Это, вероятно, года в три - четыре.
Та самая квази-бабочка, про которую я говорила, потом явится снова - и какое-нибудь изречение, прочитанное впер­вые и как будто во второй раз, будет явно кроватью с красным одеялом в глубине комнаты; крылья какой-нибудь встречи рас­кроет сундук в темном коридоре, над которым нафталином и снегом пахнут шубы; в образе музыкальной фразы явится виш­ня в дачном окне. Старые знакомые, они и не называют себя, не вытягивают всей своей данности за ниточку одного призна­ка, как у Марселя Пруста, - они ведь и тогда были не вполне собой. Были тяжелыми, как одеяло, слезами в горле, или мель­ кающим столпом золотой пыли в груди, или «свистом тоски, которая не с меня началась», как сказал Пастернак. Они были не перед глазами, а за спиной. Или: вместо меня.

Ольга Седакова