Во времена турбулентности, когда земля шатается под ногами, спасает исключительно сила чужого дарования: как энергетический маятник, который сразу не оставляет сомнений в необходимости действий. Елена Перминова, поэт из Ростова, которая была в гостях нашего с Анной Маркиной семинара на прошлогоднем фестивале имени Анищенко. Тогда не прочитал её стихи: запомнил только эксцентричную даму с бантом на голове, бесконечным смехом и бесконечной веселящей всех болтовнёй, от которой, впрочем, становилось хорошо. Совместное пение Алсу в номере и ночные танцы со шваброй... Такое формирует некоторые напрасные стереотипы — надо бы чаще с ними бороться. Образ, к счастью, бывает обманчив — и спасибо всем коллегам за содействие в его разрушении: благодарен тем, кто рекомендует поэтов «адресно», наседает на уши, не стесняется нести в руки чужое-нечужое («а вот обрати внимание»). В данном случае респект Марине Марьяшиной, которая при каждой встрече деликатно, но твёрдо и настойчиво «жужжала» о талантливой коллеге.

Обратил — и офигеваю. И ведь единственная (пока что) публикация — в «Альдебаране», у той же Марины. Редакторы, вы где?

Теперь хочется автора нести буквально везде и всем; всеобщая депрессия и апатия действует своеобразно, пробуждая чувство долга — «если не мы, то кто».

И если это не органическое дарование, то что.

***

в того вселилась тень ночного соловья
в другого — лунь дебиловатая седая
и оба вы упали к нашему порогу
и оба рваные и равные в беде
вскормились на полесском молоке
у каждого — по мёртвому приплоду
по пуповине по надсаженному зо́бу
и мы творим свою работу в немоте
в таком труде и песенка невмо́гу
в таком труде и вызревает бо́гов дар
горит над брянским лесом не пожар
там новый день восходит понемногу

***

долго-долго трава молчала
что что мне делать
я будто бы не здесь
и никогда не там
я — промежуток
пограничная трава
топчет меня пехота
спят подо мной солдаты
звери и дети спят
на мягком моём животе
в зелёной моей изнанке
в Ельне на харьковщине
в березняке в Таволжанке
мать я им всем и жена



ДЕНЬ ПАСХИ

в заснеженном онеженном апреле
в ноздреватой избе на отшибе
и крестом и рогами забытой деревни
скатали постную свечу на красный угол
кулич-малютку бедный родич колобка
на талой жиже замесили чёрными руками
яичко полое впотьмах сносила кура
управились сидят у бледной свечки
Пасхов день
ни ангелов ни труб за облаками
и тишина земная всласть
был или не́ был
был один и был един
был ипостась
кому какое дело — был.

***
... и всяк обманут идёт гулять.
Псой Короленко

запойные вы люди-скоморошки
клыкатые у вас и пасть и сердце
гремит в хору́ надломленное скерцо
все вертится и мрёт не понарошку
я так хотел до первого звонка
но опоздал на бал и электричку
я вышел прогуляться за кавычку
за мушку коммунального глазка
по кочкам и по гатям вдоль каналу
где шугой и гало́ мучнится гладь
где всяк фланёр — из дыму и туману
и только в смерти — мир и благодать




TCHAIKOVSKY MUST DIE

когда растает сахарная горка
и мальчик Петя догрызая леденец
войдёт с парадного в нетающий дворец
поплачем нежные на выставке невест
поплачем мрачные стыдливо и недолго
ещё длиною в чаепитие и бал
метель симфонии зимовища хорал
провал провал и белая скатёрка
люблю в тебе умершего ребёнка
зарёванный синеющий овал

7 ЯНВАРЯ 1943 ГОДА

я зло ночное сотворил
пробравшись в комнату болезного ребёнка
и там рукою лёгкой погубил
розовопятого крольчонка
такое зло через меня вошло
в невинный мир
и вот живу убивец и растлитель
двух малых прерванных любовей
зла вершитель
они ночами шепчут нежно из могил
а ты простил?

***
над венчиком дымится первый лёд
сорви меня

я здесь расту на выжженной полянке
шипела паль цветочная и прах
мол я же Вика я же ежевика
а помнишь как лежали здесь впотьмах
мой женский стон и дили-дили-дон
когда я не была ещё цветком
любя тебя и ртом и животом
на языке любви сырой и синей
теперь я говорю из мглы куста
на языке цветов невыносимом
на языке невзрачного цветка
я говорю мой сумрачный дружок
корова слижет и тебя под корешок