С большим интересом прочитал в дипломе одного молодого исследователя, как Леонид Аронзон прокомментировал стихи Михаила Юппа, автора, известного в неподцензурной среде: «Я лучше скажу, почему не поэзия. Ты, Миша, слишком кайфуешь, когда пишешь. Слишком тебя завораживает сам процесс писания стихов. Отдаешься ритму, возможностям лексики. И незаметно для тебя стих обрастает бесконтрольными смыслами».

А вот Аронзон (простите!), по-моему, не слишком кайфует, не отдаётся всем этим прекрасным возможностям; и стихотворение не то чтобы лишено «бесконтрольных смыслов», но не выводит на такие головокружительные высоты, как Шварц, Седакова, которые вот уж не боятся этой «бесконтрольности». И которых вот уж не стеснялся Мандельштам. Это при всей важности для меня образа рая в аронзоновских стихах – и при всём том, что его имя стало неким архетипом для меня самого. Но лично для меня это отсутствие завороженности чувствуется, чего бы не было, если бы он «отпустил» стихотворение, дал ему развиваться собственной волей.

Всё это, конечно, огромное имхо, но чувствую эту реплику обращённой к себе – и вся жизнь проходит в этой борьбе с противниками «бесконтрольных смыслов» и чувствованием их апологетов. Да-да, уже слышу противоречащие аргументы; да-да, математичность и определённое присутствие холодного рассудка, всё это важно. Но если не в стихах позволять себе эту свободу, то в чём ещё?

В той же работе нашёл рядом с собственной фамилией определение «крёстный отец терентьевского мифа», данное (мной?) Аронзону в соотношении с поэтикой Фёдора Терентьева. Поначалу был уверен, что определение не моё: слишком ёмкое, слишком красивое и метафоричное, какое-то чуждое. Но в моём предисловии к подборке Жени Мартынова на «Прочтении» оно приведено без кавычек; Гугл не находит других источников. Видимо, и правда моё, но ощущение чуждости не оставляет (при согласии с самой сутью определения). Начавшийся склероз? Скоро начну забывать свои рецензии по примеру одного сегодняшнего невероятно трудолюбивого и многопишущего критика?