Порт-Петровские записки.
Кошка

Февраль. Площадь. Местами даже красивая, просторная и вся в лучах зимнего солнца (или как мне теперь его называть?). Когда она просто площадь, без сцены, каруселей и ёлки, она мне нравится. Я даже готов закрыть глаза на смотрителя Ленина, которого и так никто не замечает. Теперь это не памятник, а место сбора скейтеров. Клубятся вокруг исполинской статуи, прыгают и падают, встают и прыгают снова, а зимой пропадают. Такие у нас в Петровске голуби.

У меня появились лишние 20 минут, поэтому я решил зайти в маленькую кофейню, в которую заходил вчера. Мне нравится отсутствие в ней присущего для многих заведений города псевдопафоса и лоска, который подкрепляется такими же псевдопафосными посетителями, от которых меня страшно воротит. Я принимаю любой человеческий недостаток, но не выношу претензии на важность от идиота. Особенно от Порт-Петровского идиота. Мне некомфортно находиться в местах, где эта претензия материализуется настолько, что рябит в глазах.

Перед тем как войти, я услышал, как какой-то мужчина вдалеке выкрикивал несвязный набор гласных. У него была странная походка, а в руках он держал баклашку. Я смотрел на него, уже открыв дверь в кофейню, и не понимал, какую эмоцию несут эти звуки. Но от каждого его возгласа внутри что-то сжималось.

Я взял самый обыкновенный черный чай по самой необыкновенной для него цене, десерт из рисового теста и сливочного крема и уселся на небольшой диванчик. В кофейню забежала кошка, ещё вчера приходившая ко мне ласкаться. Она запрыгнула на диван и легла возле меня. И вдруг мне стало страшно, что она уйдёт. Никогда ещё я не испытывал такого детского ужаса. Это ужас малышей, проснувшихся и не увидевших рядом маму, думающих, что она больше никогда не вернётся. Я готов был схватиться за неё и держать, держать, держать, пока это чувство не пройдёт. А кошечка положила голову мне на ногу и легонько вцепилась когтями в брюки, будто тоже боялась, что я уйду.

Я понял, что в этой бесконечно линяющей кошке с грязными, холодными лапами и больными глазами сохранилась родина. Только в ней. Это была Махачкала, исчезнувшая без единого слова. На эти двадцать минут я наконец-то оказался дома.

Когда время пришло, я встал, а она продолжала лежать на этом обшарпанном и совершенно безвкусном диване, который теперь мне стал дорог. Я не хотел уходить. Я не хотел прощаться. Точно так же не хотели прощаться Бродский и Довлатов, Иванов и Набоков. И точно так же не хотела прощаться... Теперь я понимаю.

Наверное, стоит заходить туда почаще.


13 февраля 2025.