Порт-Петровские записки.


Сегодня мне ничего не нужно было делать.
Я так решил по пробуждении. Но чем-то заняться мне хотелось. Видимо, от преждевременной старости, латентной депрессии или чувства подкрадывающего ко мне одиночества я ещё со вчерашнего вечера понял, что мне не хватает просто протирать свою обувь мокрой тряпкой, поэтому выйти мне как минимум стоило, чтобы купить так называемую обувную косметику. Пенки, гели и бальзамы нужны не только для вашей потрескавшейся от холода кожи, но и для кожи животного, которого убили, содрав шкуку и сделав из неё обувь, которую вы носите. У нас вообще особенное отношение ко всякому, что было умерщвлено. Оно у нас и в тарелке, и на ногах, кто-то даже на груди носит.

Наушники. АукцЫон. И вот, я вышел в город знакомый до слёз, до прожилок, до детских припухлых желёз и всё в таком роде. Очень мандельштамовское небо над головой. Неживое, ухмыляющееся, но никаких игрушечных волков поблизости — все настоящие. Играла "Птица". На кого я больше похож в глазах оконной рамы: на кого-то ненужного или на птицу? Впрочем, птицы в этом городе тоже никому не нужны.

Хотел купить всё в одном специализированном магазине. Оказался слишком безденежным для таких авантюр. Оставшуюся половину дня я слонялся по городу. Я был голоден и всё ещё желал найти то, что мне нужно. Поэтому я удивительно часто поднимал свою голову, ища глазами всё, что приблизительно напоминало бы мне о еде или обуви. Везде эта мертвечина.

Увидел, как из оружейного магазина выходила тучная женщина в платке с чрезвычайно довольным видом. Всё-таки, помимо своей невыносимости, Петровск бывает ещё и загадочным.

Я сел поесть. Это была безымянная шаурмечная возле второго рынка со вторым этажом, где посетители, собственно, и усиживались. Я попросил сделать шаурму значительно больше обычного размера. Перед тем как отдать мне яства, шаурмист спросил меня, осилю ли я. На мой положительный ответ он возразил:

— Ну посмотрим, как ты будешь спускаться!

Я спустился, решив не говорить ему, что не наелся. Шаурма была невкусная. В ушах всё ещё играл АукцЫон.

Практически все обувные мастерские существуют как анахронизм. Где-то совершенно нет освещения, а где-то по радио звучат новости. Кажется, что время там давно перестало течь. Этакая СНГшная Венеция. По крайней мере, такая же мортальная. Если бы Бродский уехал в Дагестан, то вместо венецианских строф мы бы получили обувные. Что-то про запах клея, сигарет и приближающегося туберкулёза.

В конечном счёте, нужные мне средства оказались в двухстах метрах от моего дома. На обратной дороге услышал, как груша для битья зазывала всех прохожих измерить свою силу. Как будто одним только существованием своим она не собирает вокруг себя голубиную стаю юношей с рассеянными в пространстве взглядами. А ещё они носят кепки и барсетки. И я совершенно не понимаю, почему они все так любят сочетать чёрный с другими цветами. Траур в Петровске стал универсальным, эклектическим. Снова трупы.

В последние дни декабря город становится ещё невыносимее. Почему Петровск, а не Махачкала? И действительно: как его ни называй, от такого количества людей только повеситься и хочется. Опять мертвечина.