Вся французская военная машина упивается обороной, строя ту дорогущую, совершенно бессмысленную линию «Мажино». А полковник де Голль пишет книги. Их названия такие:

«За профессиональную армию на острие шпаги». Суть проста. Будущая война – это война мобильная.

Война танков и авиации. Нужны не толпы пехоты в окопах, а высокопрофессиональные элитные механизированные корпуса, способные на стремительные прорывы. Но его практически никто не слушает.

Его бывший друг и начальник, тот самый Маршал Петен, сейчас его главный оппонент. И ратует он исключительно за оборонную стратегию. «Какие танки?» – усмехаются генералы.

«Это все дорогостоящие игрушки». Настоящий французский солдат с винтовкой и бутылкой вина – вот наш щит. Есть расхожая поговорка, что генералы всегда готовятся к прошедшим войнам.
Он защитник интересов и идеалов Франции. Смириться с капитуляцией он не может.

Его знаменитую речь, которую почти не слышали во Франции, ее глушили. Но речь, которую услышала история.

Он выступает уже не как полководец, а как лидер альтернативы Франции, которая не сдалась, и у которой сила не в танковых дивизиях, а в чести. Но реальность, конечно, была унизительной. Де Голль вообще никто.

А что у него есть?
Денег у него нет,
войск у него нет,
легитимности его тоже нет.
Он кто такой? Его называют генералом на микрофоне, эксперт в студии.
Он блестящ, когда нужно в одиночку противостоять Гитлеру, Черчиллю и Рузвельту одновременно.
Его стихия – война.

Потому что там все просто. Есть враг, есть родина, есть долг.

Главное, не дать превратить Францию в американскую колонию. И он справился. Под его руководством очищали администрацию от коллаборационистов, создавали новые институты власти, национализировали ключевые отрасли.

Он восстанавливал армию, запускал экономику, формировал новый политический класс. Но парадокс был в том, что чем больше де Голль укреплял Францию, тем сильнее он раздражал местных политиков. Для него власть была инструментом, а для них собственностью.

Де Голль не умел улыбаться. И искать компромисс он не хотел ради красивой фотографии. Его стиль это приказ и дисциплина, как на фронте.

Для народа он, конечно, генерал-освободитель, вопросов нет.
Но для политиков он совершенно не свой.
Его стиль управления называют авторитарным,
его независимость называют упрямством,
его отказ идти на компромиссы называют гордыней.

И он сделал то, чего от него никто не ждал. Ушел. Без истерии, без драматических заявлений, без каких-то закулисных интриг.

Просто встал и сказал, я ухожу. Но это было, конечно, актом высочайшего политического снобизма. По сути он сказал следующее.

Я выше этой вашей возни. Я царствовать при таком порядке вещей не хочу. Когда вы в очередной раз облажаетесь, а вы обязательно облажаетесь, вы меня позовете.

И я вернусь. Но, парни, я вернусь уже на своих условиях...