— Вы знаете, мысль материальна. — Правда? Это же антинаучно. — Ну вот смотрите. Я окончил школу и не знал, чего хочу, болтался туда-сюда. А потом решил, что хочу быть врачом. В институт не поступил, провалился на экзаменах, сначала пошел в медучилище. Потом работал фельдшером и стал лучшим. Потом все же поступил в институт. Потом много работал. И вот теперь я в одной из лучших клиник. Я же говорю, мысль материальна.
Питер, вечер. Из супермаркета на районе выходит мужчина приятной наружности в длинном домашнем халате. В руках у него какая-то снедь. Уверенной походкой он заворачивает за угол и исчезает в одном из подъездов дома.
— Сегодня кучу дел переделали: два часа наслаждались морем, ездили на экскурсию и общались с питоном, ходили на рыбный рынок и наелись морепродуктов, лежали в гамаке и слушали шум моря, ели маракуйю. Завтра будем отдыхать.
Дудь в фильме о Беслане говорит с молодой девушкой, которая тогда была внутри спортивного зала, и выжила.
Она спокойно и живо рассказывает о том, что происходило. Несколько раз запинается, когда подкатывают слезы. Но в ее глазах столько жизни. Особенно, когда она говорит, как устроилась работать бухгалтером. Или когда рассказывает о любимых шоу на английском, которые смотрит в оригинале.
И думаешь: вот, ей повезло. А потом замечаешь, что она на инвалидной коляске.
В одной больнице работает хирург. Все в нем говорит о военном прошлом: выправка, манера общаться, выражение лица. Он выходит из кабинета, сурово осматривает всех: «Дальше идешь ты, ты и ты, а ты ждешь. Запомнили?». И никто не смеет ему возразить, даже если записался на 9, а уже 11.
Но если с кожи что-то удалить или там еще где поправить, это к нему, доктору Х.
Подхожу к процедурной и слышу его голос, говорит кому-то:
— Давай посмотрим. Хорошо, снимем швы. У тебя всё хорошо. Ты главное теперь радуйся жизни. Понимаешь, да? Надо каждый день, живешь и вспоминай, радуйся.
Доктор Х выходит из процедурной, видно, как надевает прежнюю суровость, раздает порцию приказов и, чеканя шаг, скрывается в своем кабинете.
Из травмая выбегает вагоновожатая, чтобы перевести стрелку и поехать в нужную сторону. В руках — длинный и толстый металлический стержень, потому что стрелку надо переводить вручную.
Прямо на стрелке, на светофоре, стоит машина ГИБДД, и женщина грозит им металлической штукой. Они покорно отъезжают.
Она бежит обратно в трамвай, замечает меня в открытом окне машины, раздухаренная, расплываясь в улыбке, говорит: «Вот работка у меня, да? Даже гаишников сдвинула, ух».
Женщина забегает в трамвай, шаркая сланцами. И я слышу, как она рассказывает о своей победе всем пассажирам.
В кафе Парка Горького сидят две пожилые женщины, лет по 65. И им все нравится.
Приносят лимонад, они радуются ему: «Какой же вкусный лимонад, главное — несладкий». Приносят еду — им нравится еда, они едят каждый кусочек с нескрываемым удовольствием.
За соседним столом четверо мужчин взяли по фо-бо — пол-литру вьетнамского супа. Со знанием дела накидали в него весь красный перец, что был. Минут пять сербали с удовольствием и краснели.
Все прервались разом, шумно высморкались, один сказал: «С перцем я, конечно, дааа. Но хорошо». Остальные с согласием вздохнули, и опять все засербали.
Все разом доели, вытерли пот со лба: «Ну что, мужики, сразу пойдем или подождем, пока пропотеем?». И удалились с какой-то блаженной улыбкой на лице.