Когда-то люди не знали пробелов. Они писали что-то вроде: «ВлетошестьтысячвосемьсоттридцатьпятоеотсотворениямираБруньконавернулсясколокольниначтокнязьосерчалиповелелпоротьбруньку».
Потом люди стали разделять слова, но понятие о том, что пробел тоже самостоятельный символ до сих пор доходит не до всех.
В девятнадцатом веке люди любили сложные предложения. Они ими наслаждались. Их мысли были настолько громадными и неразделимыми, что невозможно было их расчленить на простые предложения, а подлежащих и сказуемых было столько и они так тесно переплетались, что от заглавной буквы до точки может дойти далеко не каждый современный читатель.
В двадцатом веке люди стали проще. Они решили, что точка — один из самых охеренных знаков препинания. Может, спрос на простой язык породил предложение, может мысли писателей стали проще. Хотя, нет. Например, мне проще писать сложными длинными предложениями, выливая поток мысли на бумагу (зачеркнуто) монитор, не заморачиваться с точками, разделениями огромной мысли на простые составляющие, как вот сейчас, но, заметив такую гусеницу, я сажусь и иногда переписываю всю фразу целиком, ибо современный читатель не знает, что я гений, увидев мегасложное предложение, он просто закроет мое гениальное произведение и скачает «Спецназовца в теле Николая том 141».
Но Иммануил Кант, в отличие от меня, признанный гений, так что мне придется продираться через тернии к звёздам

Но есть и ещё одна трудность. Знания первой страницы учебника по формальной логике (если А принадлежит Б это ещё не значит, что Б принадлежит А) недостаточно для того, чтобы полностью понять Канта