В декабре двадцать первого, едва вернувшись из южной командировки в Москву и отчитавшись перед ВЦИК, Белая получила новый приказ – отправиться в Поволжье. Цель экспедиции: “Доложить о степени голода в регионе и возможных мерах по спасению детей”. Картина происходящего в Советской Республике уже вырисовывалась из докладов с мест, но верилось в эти цифры с трудом: “Охвачены голодом 25 миллионов человек, треть из них – дети”. Главным очагом голодной эпидемии виделись берега Волги.
Напомню, в реальном мире в конце двадцать первого года власти не просто знали про голод, а эшелон на Самарканд давно уже ушел. И не один.
“Уже давно железная дорога была под запретом для пассажиров – перевозила только продовольствие и паровозное топливо. Тех смельчаков, кто все же осмеливался сесть на тормозную площадку и прокатиться до ближайшей остановки, ждало пять лет лагерных работ – поэтому зайцев на путях не водилось. И никого не водилось – ни провожающих, ни носильщиков, ни торговцев снедью
.”
Ага… пойду, скажу Александру Неверову, автору книги «Ташкент — город хлебный». Там аккурат в двадцать первом году мальчишка скатался зайцем до Ташкента и обратно. Наверняка, после книги ему дали пять лет, а потом расстреляли за то, что у него дома не было статуи Ленина.
Из открытого чердачного оконца торчала чья-то темная морда. Не морда – пулемет
Вопрос, как можно даже в полной темноте перепутать ствол пулемета и морду?
“
А я бы тебе ответил, что были это не просто деревенские, а бабы. Дед, это был бабий бунт. Мужиков-то два года как по деревням не осталось – кого белые забрали, кого красные, а кого ЧК в заложники замели
.”
Я и не спрашиваю уже, зачем ЧК заложники, тем более из деревенских мужиков. Я понял, в ЧК работают алиены. Кстати, в этом фоешбеке Деев признается, что в беременных он не стрелял. Видимо, за отсутствием мужиков деревенские бабы стали беременеть от черенков.
“Я все сделал, исполнил все приказы. А потом закинул на плечо свой мешок и, никому не сказав, ушел в Казань. Шагал неделю, по лесам и снегам. Пришел к себе в общежитие, лег на кровать и пролежал еще неделю. Даже в нужник не отлучался. Мне принесли ведро и поставили к ногам, чтобы я не ходил под себя. А я боялся этого ведра – и выкинул в окно. На восьмой день встал и пошел к Чаянову – проситься в транспортный
…”
Это как называется? Ааа… дезертирство. Точно. При этом злобные чекисты стреляют всех подряд, а дезертира не тронули. Устроился он в некий «транспортный» и работает спокойно.
“
У Саранска приметил деда, торгующего собачатиной. Тушки отдавал по три рубля, головы по два. И то и другое – мелкое, на один зуб. Не собачье – щенячье.
– А мать-псина жива? – спросил у продавца.
Выяснилось, жива. Ее и сторговал за серебряные кресты.”
Да ты, батенька, бизнесмен. Такое выгодное вложение. Ага. Я уже жду, как младенца будут к собачьим сосцам подкладывать. В предыдущей книге мать кормила младенца СОБСТВЕННОЙ КРОВЬЮ МУХАХА (это был зловещий смех). Здесь, похоже, собираются собачьим молоком.
Блин, я угадал. Младенца собаке подложили буквально в следующем абзаце. А татарка Фатима назвала псину капитолийской волчицей.