когда я был подростком, небо над школой было багряным, отец - пьяным, а самыми опасными - парни с кличками. сменка в мятом пакете, гаражи, наушники, стихи. мой друг Боря опять кринжует, надо от него избавляться. я пинаю слабого, надеясь, что сильные заметят. хочешь целовать и любить всю жизнь только одну девочку. зависаете с друзьями в туалете, потому что, если это не круто, то чёрт возьми, что?! ну может, разве только цепь на джинсах. её продают в магазинах для животных. Боря встречает меня перед физикой в кожаных штанах. он что, совсем спятил?! Зеля и Винт замечают, как он кидается ко мне. он радуется, что будет отдуваться не один, ведь его уже приметили. красивая медсестра вправляет мне нос, а я умоляю мать не вмешиваться. трёхметровый Ленин встречает всех при входе, и круче всех тот, кто обломал ему кисть. все молчат, но точно знают, кто это сделал. тебе не нужно читать "Потерявший лицо" Лондона, чтобы знать: три старшеклассницы могут быть опаснее четырёх отморозков. школьный психолог - мифическое существо. он появляется на пару часов раз в неделю или две, но никто даже не знает, как он выглядит. красивые школьницы дают студентам, а на некрасивой ты жениться не хочешь, вот и мастурбируешь в очках и брекетах, закусывая губу. на школьном собрании завуч поднимает проблему: ученики убеждены, быть отличником - не круто. по телевизору говорят, что мы встаём с колен, а аутсайдеры боятся гаражей, за которыми на четвереньках их заставляют вытирать дерьмо с камелотов. мир убеждён: школа - это социализация, и он прав. главное не то, что пишет учитель на доске, а то, что происходит в этот момент у него за спиной. нас до сих пор учат плавать толкая в пруд, только толпой и с егэ.
Боря кладёт руку мне на плечо, всё, что он делает, тянет вниз. с ним никто не говорит, и я тоже. в нашей тИме его слова - пробел, на них не обращают внимания. в какой-то момент он психует, хочет разобраться со мной, орёт, а я смеюсь. после этого он растворился, перевёлся в другую школу. девочки приходят на свидание вдвоём, а Винт хочет отнять у меня мою новую шапку с прикольным принтом.
- А что это за надпись? - спрашиваю я.
- Это же Slipknot, группа, - говорит мой приятель.
не помню, как выкрутился. наверное, он узнал о моих старших братьях. правда, он не знал, что их я ссался ещё больше. страшно было всё время: перед родителями, хулиганами, учителями, девушками, друзьями, педофилами, машинами, позором, будущим.
нас готовили к чему угодно, кроме жизни. они десятилетие втирали в подростков Тургенева и косинус, но не научили монтировать тиктоки, восстанавливать пароль, снимать квартиру, жить с нелюбимым человеком, лечить затяжную бессонницу и панические атаки. я знаю имена декабристов, но не знаю, из чего складывается моя зарплата. мелкий шрифт и масло по скидке оказались важнее формул и стихотворений. я могу определить ёлку на картах местности, но не знаю, как подобрать слова, чтобы успокоить любимого человека на грани непоправимого. родители вышли из игры, ровесники предпочитают котлеты без соли, большие собаки стали средними, братья оказались слабыми. мир понятнее, чем тогда. солнце греет кисти моих рук, водолазка Pierre Cardin закатана на рукавах, капучино на деревянном столике и переулки XVIII века, но чувствую: мне больше никогда не достичь того уровня крутости, который был у меня в восьмом классе, когда с забитой учебниками почтальонкой и руками в карманах я топал домой под русский пост-панк

тапочкин