сегодня я встретился с собой восемнадцатилетним.

я предложил Coffeman, он предложил Cinnabon. я согласился.

я повесил пальто на вешалку, он повесил куртку на спинку стула.
он заказал огромную булочку, я заказал булочку и чëрный кофе.

он спросил счастлив ли я. я сказал, что да, но ему такое счастье не понравится.

он увидел, что на мне те же часы, что и на нëм.
- Я что до сих пор в них? - спросил он. - За все эти годы не возьму себе что то получше?
- Почему? У тебя будет Longines, очень красивые.
- И где они?
- Украли.
- Ты наверно ахренеть как расстроился.
- Да не сильно.
Я не скажу ему, что кража часов - даже не пятидесятая доля той трагедии, что произойдëт в тот день.
- Ты теперь в браслетах ходишь? - спросил он.
- Только на важные встречи. Иногда в них ощущение словно в наручниках. Мне не очень оно нравится.
- Как у Джина из Алладина, да?
- Точно. Но сегодня надел.
- Прекрасно понимаю.

он спросил, будет ли у него много женщин. я сказал, что будет очень мало, и это будет его выбор.
он спросил меня про семью. я рассказал ему. он посмотрел на меня, как смотрит на неудачников. я помню этот взгляд. он казался мне сильным, сейчас я вижу его деревянным. в этой теме было несколько уточняющих вопросов, которые он не задал. например "Любил ли я по-настоящему", "Был ли счастлив", вопросы, которые имели для меня большое значение. но он не задал их. если всë закончилось так как закончилось, то остальное ему было безразлично.

я спросил, о чëм он сейчас мечтает. он назвал мне вещи, о которых я мечтаю и сегодня, только они лежат под толстым слоем брони, на которой проходит моя жизнь.

он спросил у меня про духовность. я сказал, что еë больше нет. он был в шоке.

иногда мы говорили о повседневности, как бы разбавляя разговор. он говорил "А помнишь ...?", а я говорил "В будущем будет так-то". я спрашивал что у него происходит сейчас, и он рассказывал какую-нибудь забавную ситуацию. иногда он углублялся в то, что я хорошо помнил. тогда я говорил: "Я хорошо это помню". но он всë равно еë рассказывал. я держал себя, чтобы не быть с ним резким. он обидчив и надменен, даже агрессивен.

я спросил, какая у них сейчас собака в доме. он сказал что Лаура. это овчарка. она моя самая любимая.
- Она моя самая любимая, - сказал я.
- Моя тоже.
- Погладь еë сегодня чуть больше. Хорошо?
- Хорошо. - сказал он.

он спросил у меня, кто умер. я сказал ему. его это не сильно тронуло.
он спросил про друзей. я рассказал про тех, кто его предаст. он подумал, и спросил, кого предаст он. я сказал ему.

- А что с Димой произошло? - спросил он.
это наш друг, с которым даже он давно не общается.
- Забавно, что ты поинтересовался про него.
- А что? Что смешного?
- Он убьëт своего ребëнка, жена нанесëт ему несколько ножевых, а ещë он сторчится, раскабанеет, и до сих пор никак не умрëт.
он стал смеяться, и вопрошать "Что б^^^^?! Чтоо?!", и я смеялся вместе с ним.

он спросил у меня, что я буду делать дальше. я боялся ему отвечать, но сказал. он не сильно расстроился.

мы вышли на улицу. он крепкий, на 15кг больше меня. но я всë равно хотел его обнять.
- Можно я тебя обниму? - спросил я.
ему не хотелось, но он согласился.
я попробовал то, что советуют психологи. я обнял его, прям влип в его куртку, и мои глаза прослезились. но я бы прослезился обнимая себя любого возраста, хоть пятилетнего, хоть двадцатисемилетнего. только сейчас я понял, что эти слëзы - просто патологическая жалость к себе, больше в них ничего нет, вообще ничего, даже соли и воды. он тоже это понял, и ему стало противно, как и мне.
- Всë, сорян, - сказал я.
- Тряпка, - сказал он.
мы попрощались. я поехал на машине, а он поехал домой. отвратительная встреча.

тапочкин