Фоном с нынешними геополитическими процессами идет борьба за ископаемые ресурсы — не только углеводороды, но и редкоземельные металлы. На сессии ПМЭФ «Редкие, стратегические: суверенитет и международное сотрудничество в области РЗМ и критических минералов» прошла сверка часов между РФ и дружественными государствами. Редкоземельные металлы — ресурс, без которого невозможно производство ни микроэлектроники, ни оборонных систем, ни медицинского оборудования, ни возобновляемой энергетики. Мировые державы ведут за них борьбу, сопоставимую по накалу с нефтяными войнами прошлого века.

Китай контролирует 60–70% мировой добычи и до 90% переработки — и регулярно использует это как рычаг давления. США, ЕС, Австралия лихорадочно строят альтернативные маршруты. Россия в этой гонке оказалась в очень неоднозначной позиции: огромные запасы, серьёзная научная школа — и масса перспективных месторождений, которые до сих пор толком не разрабатывались. Профильная сессия на ПМЭФ показала, что ситуация сдвинулась — но разрыв между потенциалом и реальностью остаётся главной историей.

Первый заместитель Председателя Правительства Денис Мантуров задал стратегическую цель: полный суверенитет — от руды до постоянных магнитов, именно они являются конечным высокотехнологичным продуктом всей цепочки РЗМ. После распада СССР звенья этой цепи рассыпались. Китай, расширяя собственные мощности, целенаправленно ронял мировые цены, делая вложения для остальных нерентабельными. При этом проблема была осознана ещё в начале десятых — первую программу по РЗМ готовили, когда цена доходила до $40 за килограмм. Прошло полтора десятилетия — и Россия до сих пор закупает готовые оксиды у Китая. Мантуров признал это прямо: «мы сегодня приобретаем эту продукцию». Государство компенсировало бизнесу часть затрат на НИОКР — и это дало результат. К 2028 году Россия планирует получить полную линейку разделения. Параллельно осваиваются фосфогипсовые отвалы — фактически бесплатное сырьё. Но пока это лишь планы.

Между стратегией и работающей промышленностью — огромный путь, и на сессии не скрывали, что его лишь предстоит пройти. Министр природных ресурсов Александр Козлов развернул картину по запасам: Россия — седьмая в мире, на госбалансе 18 месторождений, 12 лицензировано, шесть ждут инвесторов. НДПИ снижен с 8% до 4,8%, с 2024 года лицензирование дефицитного сырья — только с обязательством переработки внутри страны. Но Козлов прямо назвал и болевые точки: низкий внутренний спрос ограничивает рынок, санкции сужают экспорт, а данные по многим месторождениям не пересматривались с советских времён. По сути — замкнутый круг: нет переработки — нет спроса, нет спроса — нет смысла вкладываться.

Что работа идёт не только на бумаге, подтвердили конкретные проекты — хотя почти все они выходят на результат в 2027–2028 годах, не раньше. Президент АО «Группа Альянс» Муса Бажаев объявил о запуске Черногорского месторождения в Норильском регионе — это ближайшая точка: продукция в ноябре. Генеральный директор МКАО «Ареал» Владислав Свиблов представил Тастыкское литиевое месторождение — но сам же честно оговорился: месторождение лития без встроенности в downstream — «стратегически уязвимый объект», а не актив. Генеральный директор Фонда «Долина Менделеева» Ксения Шойгу описала Ангаро-Енисейский кластер: 9 соглашений, около 13 заводов, 700 млрд рублей, старт строительства — 2027 год.

Показательно, что практически каждый российский спикер — Мантуров, Козлов, Шойгу, Свиблов — приглашал к партнёрству зарубежных инвесторов. Это читается двояко: и как открытость, и как признание того, что в одиночку полную цепочку не выстроить.

Самым жёстким оказался ректор Санкт-Петербургского горного университета Владимир Литвиненко. Редкоземельные металлы — нефть XXI века, они уже в каждом шестом предмете вокруг нас. Китай выстраивал свою систему 35 лет. А на вопрос модератора «идут ли сейчас в инженеры» Литвиненко ответил коротко: «проблема существует». Без корпуса горных инженеров вся отрасль останется на стадии разговоров — и это, пожалуй, самый неудобный вывод сессии.

#ПМЭФ2026

@Preemnik