Право à la russe

И очередной раз запощу ссылки для тех, кто хочет не только читать наши расчёты, но и сам покрутить данные RCVS. Сейчас доступны уже три волны — 2018, 2021 и 2024 годы, всего больше 42 тысяч респондентов, плюс панель 2021–2024. Данные открытые, так что берите и исследуйте, ИПП поделился ими со всеми совершенно бесплатно.
И совсем для любителей поковыряться в данных — репликационный пакет с объединённым датасетом трёх волн, кодбуками и R-кодом на GitHub.

Вышла большая коллективная статья (почти весь ИПП ее писал, но основная нагрузка легла на первых двух авторов) «Виктимизация в России: долгосрочные тренды преступности» — сразу по трём волнам Russian Crime Victimization Survey: 2018, 2021 и 2024 гг.

Статья большая и вообще про тренды преступности, но я, конечно, расскажу про свою любимую часть — киберпреступность.

Раньше я писала об этом на первых двух волнах RCVS, а потом появилась третья, и можно посмотреть уже динамику за шесть лет. Мы ещё собрали в одну таблицу разные российские исследования кибервиктимизации — и там прекрасно видно, насколько оценка зависит от того, что именно и как вы спрашиваете. Нижняя граница к 2024 году — примерно 6%, если считать реальные случаи с материальным ущербом. Верхняя — больше 70%, если спрашивать людей, звонили ли им телефонные мошенники. Поэтому фраза «сколько в России жертв киберпреступности?» без описания методологии практически бессмысленна.

И любимая табличка — про латентность. #цифирь

#изжизниученых

Обещанная вторая история о том, как я стала автоплагиатором. Без меня меня женили.

Где-то в 2006–2007 году мы с соавтором подали статью в один журнал. Журнал был тогда новый. Подали — и тишина. Вообще никакого ответа: ни приняли, ни отклонили, ни отправили на рецензию.

Мы подождали месяц-другой, нам надо было отчитываться по гранту, плюнули и отправили статью в другой журнал. Там её нормально отрецензировали, отредактировали и опубликовали. История закончилась. Как я думала.

Через одиннадцать лет я совершенно случайно обнаруживаю в eLibrary новую публикацию за своим авторством. Ту самую статью. Первый журнал наконец-то её опубликовал.

Через одиннадцать лет. Нас не спросили, не прислали верстку, вообще никак не связались. Более того, опубликовали тот самый старый вариант — со всеми опечатками, которые в нём оставались одиннадцать лет назад.

Я, конечно, устроила скандал:
— Ребята, вы вообще-то только что сделали меня автоплагиатором.

Журнал отвечал примерно в духе: ну статья же была нам подана. Да, одиннадцать лет назад. Вот теперь дошли руки — опубликовали. И вообще мы пытались с вами связаться.

Тут очень пригодился мой древний почтовый ящик: я подняла переписку и показала, что никаких попыток связаться со мной там не было.

На этом история некоторое время зависла. А потом я обнаружила, что журнал всё-таки убрал статью из выпуска, как будто её там никогда и не было. За что им, собственно, честь и хвала. Поэтому называть их тут не буду.

Так что на вопрос «можно ли случайно стать автоплагиатором?» мой ответ: можно. Рецепт — однажды отправить статью в журнал и подождать одиннадцать лет.

#изжизниученых

Я тут спрашивала, интересно ли вам читать про то, как на самом деле устроена академическая публикационная кухня. Судя по опросу — интересно. Поэтому сегодня и завтра будут две истории о том, как я стала автоплагиаторкой.

История первая — про восемь лет ожидания.

В далёком 2010 году я подалась на конференцию про иррациональное в российской культуре. Моя задача была довольно простая: конференция проходила в Москве, туда приезжали немецкие коллеги, от которых я как раз уезжала из Германии, и мне очень хотелось с ними встретиться. Оставалось придумать, что я могу рассказать про безумие.

Коллега спрашивает:
— У тебя там есть что-нибудь про мусульман?
— Не, — говорю, — мусульмане разумные люди.

И придумала рассказать про то, как участковые работают с людьми с ментальными расстройствами.

У меня в полевых дневниках осталась интересная сайд-история: у полицейских еще с советских времен существует отдельная категория учета и контроля за такими людьми. Написала текст, выступила, всё прошло прекрасно, а потом организаторы решили делать по итогам конференции сборник и взять туда мою главу.

И началось. Это, пожалуй, один из самых долгих публикационных проектов в моей жизни. Сборник делался восемь лет. За это время я успела уехать в Америку, вернуться в Россию, переехать в Петербург, начать работу в Институте проблем правоприменения — а сборника всё не было.

НЛО вообще работает неспешно. Но и наш немецкий редактор время от времени просто исчезала. Иногда года на два. И тут мой прекрасный дружок Александр Кондаков, который как раз стал выпускающим редактором в Журнале исследований социальной политики, спрашивает:
— Слушай, а что ты нам ничего не подаёшь?
— Да могу вот этот текст отдать.

Мы его довольно сильно переделали. Потому что одно дело — подробная глава в книге, другое — журнальная статья. Сократили, перестроили, вынесли литературу вперёд — обычная нормальная редакторская работа. Статья вышла. И она мне, кстати, очень нравится.

И тут немедленно материализовалась редакторка того самого сборника. Оказывается, она всё это время следила за моими публикациями.

— Катя, а что такое? Почему вы этот текст уже опубликовали?

Я говорю:
— Ну извините. Может быть, надо иногда на письма отвечать? Годами?

В итоге пришлось снова переделывать уже книжную главу и отдельно объяснять, что сокращённая журнальная версия этого исследования ранее была опубликована там-то.

Так что, когда меня спрашивают, долго ли я жду выхода своих текстов, — ну вот примерно годами - как из мема - "А где вы были 8 лет?". А завтра будет вторая история.

В издательстве «Алетея» вышла коллективная монография «Современная российская девиантология» под редакцией Якова Гилинского и Константина Харабета.

Главу, посвященную изучению жертв преступлений, написали Руслан Кучаков и Дмитрий Серебренников. В ней обобщается понимание проблемы, которое сложилось в процессе подготовки и проведения уже трех волн опроса жертв преступлений (RCVS). Тема огромная, для книги коллеги несколько сократили свой текст — те, кому интересно более детальное изложение, могут прочитать полную и актуальную версию на SocArXiv.

По случаю публикации мы попробуем в паре постов коротко ответить только на один, но, пожалуй, главный вопрос, на который призваны отвечать виктимизационные опросы.

ну слушайте, ну как по заказу - ИПП сегодня поделился серией отличных постов про то, как измерять и преступность, и жертв преступлений. Ну пятничный подарок, коллеги, прочитала пока мельком, но это супер чтиво, оставлю на вечерок, чтобы детально вникнуть. Вот как я по такому контенту скучаю, ну мама-не-могу!

Меня довольно часто спрашивают, что сейчас происходит с преступностью в России. И я каждый раз начинаю объяснять одну и ту же вещь: смотреть просто на «преступность растёт / преступность падает» довольно бессмысленно. Гораздо интереснее смотреть, куда она перемещается.

Есть crime type displacement в имущественной преступности: место привычных face-to-face краж и мошенничеств всё больше занимают дистанционные хищения и онлайн-мошенничество. Есть ещё один вариант такого displacement: когда старые формы преступности сокращаются, а правоохранительная система начинает активнее работать с тем, что раньше либо вообще не было криминализовано, либо находилось на периферии уголовного преследования.

Есть у нас и crime drop — многолетнее падение прежде всего насильственной преступности. А после 2022 года к этому добавился ещё один механизм: часть людей из групп высокого риска просто физически исчезает из обычной гражданской жизни — кто-то уходит на СВО, кто-то там погибает.

А тут я дала комментарий моему любимому проекту Если быть точным про пример displacement — уже не преступлений, а самих сriminals.

Лет пятнадцать назад портрет российского подсудимого был довольно устойчивым. В исследованиях ИПП конца 2000-х 63% подсудимых не имели работы и 89% из них - мужчины. То есть уголовная юстиция в огромной степени работала с социально маргинализированными мужчинами.

А теперь доля безработных среди подсудимых — чуть больше половины (55%).

И возникает вопрос: куда делись целых 8 п.п.? Есть конечно вклад crime type displacement - если у наc по 5-7% от всех подсудимых с 2016 года - повторные пьяные водители (ст. 264.1 мы уже разбирали) - это люди, у которых есть машина, то есть не совсем маргиналы.

И еще одна гипотеза — перед нами вовсе не внезапная социальная интеграция бывших безработных. Просто после 2022 года произошла переструктуризация самой этой группы. Людей, которые раньше с высокой вероятностью попадали бы в судебную статистику как безработные гражданские, активно рекрутировали на СВО.

И если такой человек не погиб и снова совершает преступление уже как военнослужащий, он возвращается в уголовную статистику совсем в другой социальной категории. Более того, его дело в соответствующих случаях оказывается уже в военной юстиции, а не в обычном районном суде.

То есть категория «безработный подсудимый» может сокращаться не только потому, что безработные перестали совершать преступления. Часть прежней группы могла просто переместиться в другую статистическую категорию.

Давайте для новеньких расскажу - я социолог права, живу сейчас в Париже, строю новую лучшую жизнь. Но продолжаю как ученый заниматься родной нашей российской уголовочкой. Причем не политической, а просто типовыми делами и практиками. Я здесь мало пишу про науку и другие связанные с чужими исследованиями. Обычно я пишу такое для другого нашего канала LEADLab, мы создали его с коллегами в мае этого года. Там у нас основная научная "жара". А тут я обычно что-то рассказываю из текущего в работе, даю какую-то цифирь скучную и травлю байки. Иногда говорю и о личном - но редко и дозированно. Комментировать у меня можно, но без мата и огрызательств, мы тут делимся интересным.

Ну что. Верховный суд решил немножко починить суд присяжных. К обсуждению готовились секретно, хотя все у них научно обосновано.

Предложение такое: объединить профессионального судью и присяжных в одну коллегию, самих присяжных сократить до четырёх, а судье разрешить находиться вместе с ними в совещательной комнате и давать разъяснения по возникающим вопросам. Формально вопросы факта по-прежнему решают присяжные. Одна из заявленных задач реформы — сократить число отмен оправдательных приговоров. Давайте выложу тут два тейка.

Первое.

Конечно, сама по себе смешанная модель никакая не экзотика. В мире полно систем, где профессиональные судьи и непрофессиональные заседатели принимают решения вместе: немецкие шеффены, японская смешанная модель, французский cour d’assises, про который я совсем недавно писала.

Вопрос не в том, может ли такая система существовать. Может.

Вопрос в том, в какую институциональную среду мы её помещаем.

А российские суды присяжных я пять лет наблюдала своими глазами — от Сибири до Северо-Запада, от Заполярья до юга России. И один из главных механизмов, которым система справляется с оправданиями, — последующая отмена оправдательных приговоров из-за процессуальных нарушений.

Масштаб проблемы признаёт и сам Верховный суд: доля отмен оправдательных приговоров присяжных составляла 65% в 2022 году, 75,6% в 2023-м, 70% в 2024-м и 81,5% в 2025-м. Но все эти отмены только по формальным судейским ошибкам возможны. Так что не присяжные тут виноваты. Это только повод.

И вот в этой институциональной среде мы сажаем профессионального судью в совещательную комнату вместе с четырьмя присяжными и говорим: нет-нет, он на них влиять не будет. Он просто будет помогать и разъяснять. Очень похожая смешанная модель действует в Казахстане: судья удаляется в совещательную комнату вместе с присяжными. И вопрос о том, насколько присутствие профессионального судьи влияет на свободное решение непрофессиональных заседателей, там возникал с самого появления этой модели. Есть и описанные случаи жалоб на давление судьи на присяжных.

Второе. И тут скажу вещь менее очевидную.

Когда нам кажется, что законодатель вводит какую-то совершенно новую практику, очень часто он просто легализует то, что уже существует на земле.

Контакты суда с присяжными за пределами формальной процедуры существуют и сейчас. Помощники судей заходят в совещательные комнаты, что-то передают, разговаривают с присяжными. И это не только мои полевые байки: есть судебные дела, где доступ помощника судьи в совещательную комнату и обсуждение с присяжными вопросов доказанности обвинения становились основанием для отмены приговора. Например, именно такую ситуацию разбирал Первый кассационный суд в 2020 году.

А в маленьких городах всё бывает ещё прозаичнее.

Я сама видела суд, где председательствующий судья развозил присяжных после заседаний по домам.

Потому что Россия большая. Присяжные приехали из соседних деревень, автобус в этом районе ходит чуть ли не раз в неделю, а людям надо как-то попасть домой.

И вот после заседания трое присяжных садятся в машину председательствующего судьи — и едут.

Ну и что, собственно?

Это и есть тот самый inhabited institution, который меня всегда интересует: есть процедура на бумаге, а есть реальная жизнь суда, где люди каким-то образом должны заставить эту процедуру работать.

Только до сих пор граница была довольно ясной: когда присяжные уходят решать вопрос о виновности, профессионального судьи среди них быть не должно. Более того, действующая процедура специально позволяет им вернуться в зал, если им нужны дополнительные разъяснения.

А теперь предлагается эту границу убрать.

Поэтому я бы не сказала, что Верховный суд изобрёл какой-то совершенно новый способ влияния на присяжных. Практики влияния и неформального взаимодействия уже существуют. Просто сейчас они являются нарушением процедуры. А если реформа будет принята, такое взаимодействие станет самой процедурой.

#изжизниученых

Бывают же такие рецензии.

Пришло решение по статье из французского журнала: текст берём, только немного сократите повторы, укоротите цитаты, один кусок сделайте более гладким.

И последнее, minor point.

Мы цитируем преподавателя вуза, который рассказывает, как на курсе «Основы российской государственности» дал студентам послушать что-то «из “Князя Игоря” Глинки».

Рецензент аккуратно замечает: вообще-то «Князь Игорь» написал Бородин. И добавляет: если это ошибся сам респондент, который как раз преподаёт курс про российскую государственность и культуру, то это довольно забавно и, пожалуй, стоит специально отметить.

Вот это я понимаю reviewer comment.

Все бы журналы так принимали статьи: сократите немножко текст и, пожалуйста, не потеряйте смешное место.

#кинонавыходные

Follow-up к вчерашнему посту про суд присяжных.

Если хотите узнать, как выглядит французский суд присяжных, — посмотрите «Анатомию падения». Рутина там показана не очень подробно, но сам процесс, работа адвокатов и положение подсудимой — прекрасно.

И там ровно вчерашний вопрос: подозрения есть, доказательства есть, версия обвинения вполне складывается. Но достаточно ли этого, чтобы признать человека виновным?

Плюс фильм очень хорошо показывает, как уголовный процесс начинает разбирать всю твою жизнь: брак, ссоры, карьеру, материнство — и превращать всё это в потенциальные доказательства.

Очень умное, глубокое и мучительное кино, именно про сомнение.

И кстати, в конце, когда все закончилось, адвокат с подсудимой празднуют - и она его спрашивает, как наверное хорошо, что такие исходы случаются, а он уже развеселый шутит - так, у меня это в первый раз, вообще. К вопросу об обвинительном уклоне.

Фоточек вам со спектакля

А чего мы только про кино, я вот решилась и сходила в театр.

В Alliance Française, где я учу французский, оказывается, есть ещё и театр. И сейчас там идут три спектакля про суд присяжных. Иммерсивный театр. То есть публика не просто сидит и смотрит — публика участвует.

Короче, наконец-то меня пустили в присяжные.

В начале спектакля нам всем выдали куар коды, где была система голосования — и дальше уже действительно стали жюри - в самом начале нас всех поставили, попросили поднять правую руку и принести клятву. Выбрали старшину - парнишку-школьника, сам вызвался. Слушали дело, голосовали, решали, какое доказательство исследовать, какой вопрос задать. Времени всего полтора часа, поэтому актер-судья периодически говорил: вот вам несколько вариантов, голосуйте, что будем изучать дальше.

У меня, правда, осталось подозрение, что у них всё было заготовлено заранее и при любом нашем выборе мы бы примерно туда же и приехали. Но, может быть, я клевещу на иммерсивный театр.

А дело прекрасное. Украденное колье, якобы принадлежавшее Марии-Антуанетте, которое само оказывается поддельным. Любовь. Деньги. Классовая юстиция. Она богатая, он бедный, он её шофёр, роман у них, понятно дело — в общем, всё как мы любим.

Мы проголосовали — и получили 80% за innocent (невиновен). Для французского суда присяжных этого более чем достаточно.

А теперь давайте разберём ошибки.

Во-первых, если мы изображаем французский cour d’assises, то профессиональных судей там должно быть трое, а не один.

Во-вторых, адвокаты. И защита, и адвокат гражданской истицы почему-то без мантий. Ну камон. Во французском уголовном суде адвокаты в robes. Зато единственный судья сидит в мантии. А должен быть еще шарфик с белым мехом.

И, конечно, молоток. Господи, ну какой молоток во французском суде? Нет там никакого молотка. Я видела. Я была. Я знаю.

Но прекраснее всего было обсуждение вердикта.

На все остальные наши решения нам давали секунд по сорок. А на вопрос, виновен человек или невиновен, — целых две минуты. Рядом со мной сидели молодые девочки и говорят:

— Но у нас же deliberation. Мы должны обсуждать.

Я говорю:

— Ну давайте. I'm guilty. I'm a sociologist of law. Сейчас я вам быстренько всё объясню.

У нас уголовный процесс. И если после рассмотрения доказательств остаётся разумное сомнение, этого достаточно, чтобы не признавать человека виновным. Доказательства против него есть? Есть. Достаточно ли их, чтобы убрать сомнение? Нет.

Если бы это был гражданский процесс — был бы другой разговор, потому что стандарт доказывания другой.

Тут я, конечно, за оставшиеся две минуты успела приплести дело О. Дж. Симпсона — прекрасный пример того, как одни и те же события могут привести к разным результатам в уголовном и гражданском процессе именно из-за разных стандартов доказывания. Как-нибудь отдельно про него напишу, хотя про Симпсона и без меня написано уже примерно всё. В общем, подозреваю, что свою скамейку я обработала полностью: все сидевшие рядом со мной проголосовали innocent. Потому что да, подозрения были. А доказательств для уголовного осуждения — не, не хватает.

И вот за это я люблю суд присяжных даже в театре.

И вот как странно устроен мой мозг - в суды я тут уже ходила год как, а в современный театр - в первый раз. Все думала, что слов не пойму, или юмора. До этого ходила исключительно на Бомарше и Мольера, чьи тексты знаю почти наизусть еще со школы, ну или в оперу. А вот чтобы так взять и рискнуть - резко купить билет и сходить - решилась в первый раз. В общем, купила билеты на два других спектакля про суды присяжных в том же театре. Все польза - лексика, хоть знакомая, но закрепить не лишне

#кинонавыходные

«Петля», 1983. Прекрасные актеры и совершенно фантастическое следствие

Продолжаем советские детективы. На этот раз — «Петля» Олега Гойды.

Актеры там, конечно, прекрасные. Табаков, Филатов — вся моя любимая когорта позднесоветских актеров. Смотреть одно удовольствие.

Но с точки зрения правоприменения — полное вранье.

Молодая девушка погибает — то ли убийство, то ли самоубийство. И вот целая команда оперативников расследует одно-единственное дело. Вчетвером! Ездят по стране, проверяют версии, ищут доказательства. Потом всё, конечно, превращается еще и в хозяйственное дело, и к ним присоединяется оперативник из ОБХСС.

И вот этого я представить себе не могу даже для позднесоветского следствия. Чтобы у группы оперативников было одно дело. Одно! И они еще каждый буквально чих с начальством согласуют, которое типа руководит расследованием.

В реальной жизни они бы довольно быстро поймали первых двух грабителей, повесили бы на них заодно убийство и спокойно пошли заниматься остальными делами.

Собственно, в этом вечная неправда хорошего детективного фильма. Кино требует от детектива сомневаться, проверять альтернативные версии, возвращаться к уже проверенным людям, ехать в другой город ради маленькой зацепки.

А реальная правоохранительная машина работает с потоком. Нашлась рабочая версия, которая позволяет раскрыть дело, — прекрасно, двигаемся дальше.

Поэтому если бы следствие в «Петле» работало как нормальная бюрократическая организация, никакого фильма не получилось бы.

Грабителей поймали. Убийство раскрыли. Палку поставили.

И кина бы не было.

Вчера слушала доклад гуманитария по книжке про "фашиствующий режим в России". Много там всего было сказано, но у меня так и остался один вопрос: а метод-то какой?

Как вообще человек делает такие масштабные выводы о стране, много-много лет сидя в Америке? Ну да, иногда приезжая, когда еще можно было, летом отдохнуть на Селигер.

Но окончательно меня добил один аргумент.

В 2021 году в России появляется ГОСТ про массовые захоронения. И из этого довольно быстро выстраивается большая конструкция: значит, готовились к войне, готовились к ядерной войне; дальше туда прекрасно пристёгиваются патриарх Кирилл, Медведев и вся наша некрокультура — мы все, русские, готовы помереть за идею. Вопрос, а может это с ковидом как-то связано? Не, даже не возникает.

И вот тут у меня включается занудный социолог.

Потому что в Соединённых Штатах, то есть буквально в стране, где живёт автор, тоже рутинно, замечу, обновляется в 2023-2024 годах регулирование, касающееся массовых захоронений. И хотя наши СМИ писали, что это ого-ого на случай ядерной войны, но на самом деле - просто рядовое регулирование и все, подлатали там какие-то дыры технические (оно с 1950-х у них существует так то). Но это почему-то ничего не говорит нам о специфической американской некрокультуре. Оно вообще выпадает из анализа — потому что книжка-то про Россию.

И проблема даже не в том, что российский ГОСТ хороший. Ничего в нём хорошего нет. Я как человек считаю, нельзя людей штабелями хоронить. И российский политический режим от этого лучше тоже не становится.

Проблема в методе.

Нельзя, как мне кажется, взять обычное техническое регулирование — даже очень неприятное по предмету — и только потому, что оно российское, вывести из него культурный диагноз всем жителям России. Для начала неплохо было бы спросить: а что регулируют другие государства? Насколько подобные нормы вообще специфичны для России? Что именно этот документ позволяет утверждать — а что мы уже сами к нему достроили? И главное - причем тут россияне, когда это технический регламент МЧС? Они что его на референдуме принимали?

Ну камон.

В общем, у меня последние годы примерно одна исследовательская молитва:

Господи, убереги меня, пожалуйста, от громких выводов. Сохрани мне рефлексивность. И дай мозгов остаться хоть немножечко учёным — с какой-нибудь нормальной, вменяемой методологией.

Самое обидное обнаружилось потом. Я стала рассказывать эту историю знакомым и выяснила, что штрафы за выпивку в парижских парках — совершенно не экзотика. Мне, например, рассказали историю компании человек из четырнадцати-пятнадцати. Выпивали все. Пришла муниципальная полиция. И дальше начался почти торг: ну давайте хотя бы на троих оформим протокол.

То есть пятнадцать человек делают одно и то же. Полицейские прекрасно понимают, что делают это пятнадцать человек. Но в результате выбираются трое, на которых оформляется нарушение, а потом компания скидывается им на штраф.

И люди платят. Платят, не задавая довольно простых вопросов: почему именно я? На каком основании? Где опубликован запрет? Как я должен был о нём узнать? Почему из пятнадцати одинаковых нарушителей протокол составляется на троих?

Не потому, что люди глупые. Просто большинство людей совершенно не умеют разговаривать с law enforcement и отстаивать свои права именно процедурно: не скандалить, не хамить, не кричать «я знаю свои права», а задавать скучные вопросы про основания, процедуру и доказательства.

А я теперь даже не могу героически выйти в интересах всех этих пострадавших парижских выпивальщиков: представлять их интересы должны юристы. Так что шанс получить французское гражданство за защиту публичного интереса у меня тоже обнулился.

Спасибо, полицейской или прокурорской дискреции. Кто их вообще просил?

#байки

О полицейской дискреции — 2. Как у меня украли case law

Из парка мы, конечно, решили пойти домой. Но предварительно я выставила своих друзей у обеих калиток и тщательно их нафотографировала. Потому что никакого предупреждения про алкоголь там, конечно, не было. На калитке висит прекрасная большая инфографика на белом фоне: нельзя выгуливать собаку, нельзя курить, нельзя стоять под деревом во время грозы, ещё куча всего нельзя. Но перечёркнутого бокала или бутылки нет. И никаких règlements, про которые мне только что совершенно уверенно рассказали полицейские, тоже нет.

Я, счастливая, фотографирую друзей у обеих калиток, и мы идём домой. И тут я начинаю кричать:

— Кейсло! Кейсло!

Друзья у меня не очень прошаренные в праве:

— Что за кисло?

— Не кисло, а case law! Мы сейчас сделаем прецедентное дело. Дойдём до высших судов и отменим вообще все эти штрафы в Париже. Потому что нельзя принимать какое-то правило чёрт-те когда, потом никак о нём не информировать людей и штрафовать их за его нарушение. В конце концов, в парижском парке выпивают не только парижане. Там туристы выпивают. Иностранцы. Люди, которые не обязаны заранее изучить всё муниципальное регулирование Парижа. Хотите запрещать — прекрасно. Но сообщите людям правила.

Друзья страшно обрадовались:

— Боже мой, Кать, ты нам разрешишь пить в парках?

— Не разрешу. Но хотя бы пока нормальную инфографику не повесят — попробуем.

Мы уже решили, что по случаю победы устроим большой праздник. Я счастливая принялась не следуюшей неделе готовить позицию. Для начала пронеслась по окрестным, а потом и по другим парижским паркам — смотреть, как там людей информируют о запрете.

Нигде никакой инфографики про алкоголь я не нашла. В одном месте обнаружился наконец тот самый règlement. Чтобы вы понимали, как выглядит информирование граждан: какой-то щиток, на нём уже пожелтевшая бумажка, мелким шрифтом напечатаны правила, сверху решёточка, видимо, чтобы бумажку не украли и не замазали. А вокруг за это время вырос куст.

То есть règlement существует. Он буквально находится внутри куста. Подойти к нему невозможно. Прочитать невозможно. Но гражданин, видимо, информирован.

Я ещё позвонила знакомой юристке, которая скоро собирается стать адвокатом:

— Слушай, хочешь сразу зайти в профессию с прецедентного дела?

Рассказала ей всю историю. А она-то как раз человек в праве прошаренный. Поэтому первый вопрос у неё был:

— Кать, ты денег хочешь или гражданства?

Потому что она знала что можно идти обжаловать даже положительное решение через моральй вред или через публичный интерес, и знала про возможность ускоренной натурализации за исключительные заслуги / деятельность в интересах Франции.

— Конечно гражданства! Конечно, через публичный интерес пойдём.

— Ну, что-нибудь придумаем. Ты пока собирай позицию и жди бумажку.

И я ждала. У меня уже всё было на мази. Фотографии калиток есть. Другие парки обследованы. Règlement в кустах найден. Юристка предупреждена. Концепция публичного интереса придумана. Друзья ждут, когда я разрешу им пить шампанское в парижских парках.

Не пришло ничего. Вообще. И вот тут против меня наконец сработала полицейская дискреция.

Я до сих пор не знаю, на каком этапе. Может быть, эти мальчишки сами потом посмотрели на протокол и решили: да блин, хорошая баба, чего её мучить.

Может быть, протокол посмотрел кто-то следующий по цепочке и увидел все мои объяснения, которые я заставила туда записать: что запрета я не видела, что другие правила соблюдала, что курить специально выходила за оградку, что спросила, где опубликован règlement. И подумал - ну что-то странный какой-то нарушитель, не стоит с ним связываться.

Может быть, кто-то просто решил: зачем вообще нагружать суд делом, которое заранее пустое - штрафа не будет.

Я не знаю.

Но в результате система воспользовалась ровно тем, что меня в ней и интересовало: возможностью не доводить формально зафиксированное нарушение до наказания.

И оставила меня без case law.

— Я вообще-то исследователь полиции. Правда, российской. Но вы по рекрутингу вообще ничем от российской полиции не отличаетесь. Туда тоже приходят такие же золотые молодые ребятки: первый год все кайфуют, радуются, им всё нравится. А потом начинается депрофессионализация. Кто-то её выдерживает и становится рядовым полицейским, кто-то уходит. И обычно первые два года — как раз тот момент, когда это становится понятно.

Ребята поржали. Я тем временем продолжаю контролировать производство доказательств:

— Вы обязательно запишите в протокол, что мы выходили курить за оградку. Это важно: значит, одно правило я знала и соблюдала, а второго действительно не знала.

— Да-да, мадам, всё запишем.

— А если что, вы же со мной в суд пойдёте показания давать?

Они уже смеются:

— Мадам, никакого суда не будет. Вам придёт бумага, там ссылка, вы дадите объяснения онлайн. Мы всё, что вы сейчас рассказали, тоже запишем.

— Нет-нет. Мало ли. Если всё-таки суд — вы меня запомните, ладно?

— Ладно-ладно, запомним.

И тут я наконец задаю главный вопрос:

— Слушайте, а откуда вообще человек должен узнать, что здесь нельзя пить?

— Так вот же, у входа. Где вы курили. На калитке висит règlement, там все правила.

— Точно есть?

— Точно.

— Хорошо, отлично. Значит, я была слепая и не заметила. Мой косяк.

На этом юридический спор был закончен.

А перед уходом они нам говорят:

— Можете тихонько допить. Мы больше к вам не подойдём.

Я:

— Вы что, с ума сошли? Вы нас сейчас на повторное правонарушение толкаете? Нет уж. Мы домой пойдём и там выпьем.

И на этом мы совершенно душевно расстались. (продолжение завтра)