Послепражское. № 1

“Пражская книжная башня” этого года была многолюдней и интенсивней, чем в 2025. Александра Вахрушева и её очень небольшая команда продолжают демонстрировать невероятный уровень и организации, и содержания. Презентаций, разговоров и пр. стало больше, появились какие-то совсем новые элементы - например, Book Tower Design Awards: жюри дизайнеров, четыре категории, самой красивой книгой назвали “Ничего подобного” Анны Наринской (дизайнер Игорь Гурович, “Бабель. Тель-Авив”).

Кто-то из издателей пошутил: “Мы теперь живём от Башни до Башни” - ну, кажется, так и есть.

Дальше в нескольких постах - немного самых личных и сильных впечатлений.

Первое - Алена Махонинова, “Хелла”, перевод с чешского Ольги Назаровой, издательство Ивана Лимбаха, 2026.

Строго говоря, впечатление не в чистом виде пражское, потому что “Хеллу” я прочитал до ярмарки. Но в Праге была презентация, которую филигранно модерировала Анна Агапова: разговор с Махониновой и Назаровой и чтение фрагментов книги, на чешском - автором, на русском - Юлией Ауг.

“Хелла” была издана в Чехии в 2023 (Maraton), в 2024 она получила главную чешскую литературную премию Magnesia Litera за лучшую книгу года. Это первая прозаическая книга переводчицы и филолога Махониновой (она долго жила в России и много переводила с русского) - кстати, она именно “Алена” с ударением на первый слог, а никак не “Алёна”.

“Хелла” - это удивительный, ни на что не похожий текст. Такого способа высказывания в русской литературе не существует, спасибо издательству Ивана Лимбаха за появление “Хеллы” на русском.

Я много лет занимался документальным театром (и не только театром, и сейчас иногда забредаю в этот край), и хорошо понимаю, какие опасности встречаются у всякого, кто работает с документами и биографическим материалом. Очень огрубляя, можно сказать, что проще всего впасть в две крайности - особенно, если речь идёт о репрессиях, опыте проживания государственного террора, исторической памяти (да-да, знаю, неудачный термин) и личной (пост)памяти.

На одном полюсе будет условный “ортодоксальный вербатим” или сухая публикация документа. Такой подход предполагает, что травмирующая сила документа/свидетельства достаточно сильна сама по себе. На другом полюсе - плоско понимаемый автофикшн, в котором всё начинается и заканчивается переживанием личной травмы автора. И то, и другое оказывается, как бы это сказать помягче, не очень интересным.

Махонинова пишет сложно устроенный роман, в котором три повествовательных слоя: во-первых, реконструированная биография чешской еврейки Хелены Фришеровой, “Хеллы”, оказавшейся в СССР и репрессированной, во-вторых, архивное и фактически детективное расследование самой Махониновой и, в-третьих, автобиографическая рефлексия о собственном российском опыте автора.

Нужно сказать, что сама Махонинова называет “Хеллу” автофикшном:

“Это, безусловно, художественное произведение, основанное на очень большом количестве документального материала. Я даже для себя это определила как автофикшн. Потому что, помимо того, что книга рассказывает о судьбе Хелены Фришер, она параллельно – мое авторское исследование этой судьбы. И чем дальше, тем все больше и больше в книге появляется рассказчика – меня. При этом нельзя сказать, что читатель не поймет из этой книги, кто такая Хелена Фришер, но он увидит прежде всего то, кем она является для меня как автора, как рассказчика этой истории”.

Махонинова мастерски удерживает баланс между этими тремя нарративными слоями, и эта точность - больше, чем интонация. Это метод. “Хелла” - очень хорошо продуманная, очень прихотливо сделанная и очень глубокая, зрелая книга. У неё сильное послевкусие и долгоиграющий эффект.