/этот текст был написан мной ещё месяц назад на работе между паузами в мытье посуды. и как всегда я его заморозил, сомневаясь в смысле публикации. но кавказская жара растопила лёд сомнения -- пусть испьёт влажной прохлады всякий нуждающийся и сомневающийся/

Очень часто я мучаюсь жаждой в немоте от тщетности слов (будь то произнесённых или написанных). При всей любви к нестабильным онтологиям я с невротической обсессивностью всё время ищу достаточное основание для Слова. Этот канал задумывался преимущественно под формат эпических и масштабных текстов. Потому что именно так оркестрировано моё наслаждение — в орнаментальной, лабиринтообразной мысли. Да, за мной водится компенсаторный грешок гигантизма. Меня одинаково захватывают как большие дистанции (поэтому я путешествую), так и большие габариты (именно поэтому я живу в Москве) или же большие спекулятивные системы (поэтому изучаю философию). Когда же стратегически ступенчатое, архитектоническое конструирование мысли оказывается недоступным, то я проваливаюсь в воронки навязчивых повторений, зыбучие пески руминации. Назойливые мелодии каких-то воспоминаний, мыслишек или даже отдельных слов ("власть", "позор", "несчастье", "грех") фонят во внутреннем монологе.
При этом в должной мере я не владею стилем телеграфности и аффективной сиюминутности, чтобы с помощью текстиков вернуться к покамест невозможным текстам. Таким образом, пространство повседневного, которое выпрашивает именно такую сигнально-лапидарную форму, выпадает и может быть возвращено лишь на правах воспоминания. А увильнувшие от записи события и переживания оказываются под угрозой полного забвения (как мёртвые в "Ста годах одиночества" в предвкушении второй, но на этот раз уже окончательной смерти, смерти в смерти).

Впрочем, перескочить через барьеры молчания возможно через свидетельствование о невозможности говорить. Это похоже на традиционный философский фокус: невозможность применения критерия к самому себе (линейка, неспособная измерить саму себя). Невозможно подвергнуть сомнению само сомнение. Нефальсифицируемость критерия фальсифицируемости.

При столкновении с произведением, возвышающимся в своей непроницаемости или раздражающим своей непонятностью, опрокинуть безъязыкий шок можно через свидетельствование о недоступности этого объекта для тебя: да, я его не понимаю, но что именно я не понимаю? (почему именно этот цвет, зачем это изображено здесь вместе с этим, …, n). И через развёртывание своего опыта от рандеву с вещью, даже если он и сводится лишь к эмоциональной реакции (но и эту реакцию можно препарировать) или вопросам (легко или сложно было смотреть? а что именно сложно? а почему легко?), возможно войти в замок через запертую дверь.

Чтобы в ужасе не ослепнуть от белого шума пустого листа, я вначале просто набрасываю те виднеющиеся уже посреди равнины невысказанного и неразличённого верхушки сколь-нибудь отчётливых мыслей, как бы косноязычно они не звучали, или даже отдельные опорные слова. Тут важна скорость, иначе споткнёшься, как сороконожка, задумавшаяся о машинерии всех свои сорока ножек. И уже потом можно отшлифовывать сермяжные фразы и зашивать лакуны между пока что отдельными предложениями или просто словами. Почти всегда всё со всем сшивается. Швейная машинка и зонтик встречаются на столе паталогоанатома.