Как-то я приехал к О. в школу в Кузьминках послушать его урок по истории. И в курилке я вспомнил вслух, как в 10 классе (место действия — Нижний Тагил) у меня рюкзак лежал в проходе между партами. И историк, Денис Александрович, сказал (меняю голос на бархатно низкий):
— Александр, если Вы не уберёте портфель, я на него наступлю.
— Наступайте, пожалуйста.
— Вы уверены? Я же наступлю.
— Да-да, он для этого и лежит тут.
На турбазе “Алёнушка” в Новгородской области все засмеялись на эту сценку, когда по кругу мы знакомились друг с другом.
О. в курилке начал возмущаться:
— Ну, это настоящее хамство. Я бы такого ученика выгнал из класса за шкирку.
И потом задал это этическое уравнение своему ученику:
— Вот скажи, это хамство, по-твоему, или нет?
Сама постановка вопроса именно так и именно от такой иерархически вышестоящей инстанции как будто обрубала каналы любого иного ответа. Поэтому неудивительно, что ученик поддакнул:
— Да, конечно, это хамство.
Я врываюсь в это резонёрство:
— Я раскрою карты. Эта история случилась со мной. Для вас она некоторая абстракция, которую вы наделили мясом и плотью исходя из своих воображаемых представлений. Это нормально в условиях дефицита информации. Но так как это часть моего опыта, то я лучше знаю подноготную: особенности моих поведенческих паттернов на момент учёбы в старших классах; специфика коммуникации именно с этим учителем. То есть это моё трикстерство — это не своеволие на пустом месте; это знакомая территория. И я считаю, что человек несёт ответственность за ту форму, в которую облекает мысли. И на уровне “здравого смысла”, конечно же, считывается императивный характер речи преподавателя, которую можно перевести в простую просьбу убрать портфель. Но облекает он это предписание в одёжки простейшей импликации: φ → ψ (если фи, то пси). Если портфель лежит на полу в хожем месте, то на него наступят. И я лишь подтверждаю истинность этой связки: да, это так.
— Александр, вы уважаете аналитическую философию? — спросила Ксения Ивановна с высоты холодильника, на котором царственно возывашалась, как изящная горгулья на троне.
— А как её не уважать?
— А вы считаете, что нет другой философии, кроме как аналитической?
— Никак нет.
И по-моему, Денис Александрович оценил эту языковую игру с формой, творческое измерение имманентного прочтения, так как педагог передумал наступать на портфель, как и пытаться отговорить меня его подвинуть.
О. начал ругаться, мол. попробовал бы я поиграть в такие языковые игры на работе или в бюрократических филиалах. И этот ответ стал для меня эмблемой всех тех первичных противоречий в базисе нашего психического-идеологического, после чего мы больше так и не смогли общаться.

— Классная прича, — сказала Любовь, когда мы проходили Белорусский вокзал.
— Классная прича? Это отсылка к тому, что я говорил, что причёска — это наиболее важная черта стиля любого человека?
— Я, наверное, невнятно сказала: “классная притча”.
— А, притча. В Екатеринбурге я как-то залетел на одну домашнюю вечеринку. И как всегда в толпе я стушевался и просто спрятался в позе статуи в углу. И ко мне подходит девушка и говорит:
— Смотришься неуместно тут.
— Да-да, я вообще чувствую себя неуместно…
— Я сказала: смотришься уместно тут.
— А, я неправильно услышал.
— Мне нравится, когда меня неправильно слышат люди.
А мне понравилось признание этой девушки. Потому что она не питает иллюзий по поводу консенсуса, утопии общих интересов, фантазма прозрачной коммуникации, но, скорее, понимает, что диалоговая глухота и интерпретативная аберрация — это потенциал для творчества, наслаждения игрой совпадения тайных миссий каждого лазутчика беседы в случайности формы высказывания.

А потом я пригласил этих девушек с улицы, заворожённых историей, на мероприятие, куда мы направлялись с V. — на лекцию по антропологии в кино (“нанук с Севера”, “Танец и транс на Бали”, “Безумные начальники”).