— Кому это цветочек?
— Себе.
(При этом интересно, что я машинально ответил «себе», а не, например, сходное по смыслу «никому». Потому что ответ «никому» вообще отрицает само отношение дарения/адресации, в то время как в «себе» утверждает совпадение отправителя и получателя).
А потом добавил:
— Могу подарить тебе. Мне не жалко, правда.
— Ты... (пауза)... романтик!
И приняла подарок. («Кто б ты ни был — прости и спасибо»).
Красота ситуации в том, что в ней красота-1 объекта (цветочка) резонирует с красотой-2 самого жеста (дарения). Но это два разных вида красоты: в первом случае красота бесполезности (можно более возвышенно сказать «целесообразность, не имеющая внешней цели»); во втором случае красота безвозмездности. При этом красота-3 — это само соответствие жеста объекту в их красоте. И красота-4 — это красота самой высвечивающей красоту ситуации интерпретации (тут намеренная амбивалентность генитивов). Расхоже мнение, что манипуляция аналитическим скальпелем заражает как-то заповедную зону «уже-и-так прекрасного» как интуиции, предсознания и так далее. Но тут сама интерпретация оказывается красивой. И не только благодаря её структурированности, языковой барочности, кажущейся гладкости. Всё это оказывается хрупким — хрупким перед дуновением возможной критики или рядом вопрошающих уточнений: почему безвозмездность мыслится как прекрасное? Является ли она эстетической категорией внутри экономической системы? Не является ли безвозмездность и бесполезность просто синонимами? (Скорее всего, нет; в крайнем случае безвозмездность как бесполезность для донора, но не акцептора). И эта хрупкость теории прекрасна в своём соответствии c хрупкостью цветка и кайротичности самой ситуации — некой чудесной и случайной встречи.
Стихотворение собралось воедино:
Но когда прекратилась музы́ка
— словно в сердце растаяла глыба, —
я поднял с тротуара гвоздику,
кто б ты ни был — прости и спасибо.