Проговаривание этих медитаций в открытую уже является предложением второго эротического языка — метанарративной рефлексии. В обыденной коммуникации в силу социальных конвенций и работы желания есть всегда точка неузнавания, некоторая изнанка речи, которую нельзя проговаривать напрямую, ибо это разрушит сам акт высказывания. В "Записках Анны" Надежды Санжарь (начало XX века) главная героиня Анна истерически использовала перформативно-поведенческие паттерны сексуального провоцирования мужчин, слишком явно проговаривая понимание их эротических посягательств на неё, а самое страшное — свою готовность принять с радостью эти претензии. Такое узнавание уничтожало целевую направленность речи и делало невозможным вступление в половую интеракцию, с помощью чего Анна и обкрадывала у мужчин их наслаждение, присваивая его себе.

Это высвечивание изнанки, эта рефлексия суть неправильное использование языка. Витгенштейн в "Философских исследованиях" пишет, что философские проблемы возникают из-за праздности языка. Это и есть поломка языка, когда он обращает свой луч не на всё остальное сущее, но на самое себя. И не в этом ли заключаются тоталитарные амбиции Гегеля смочь возвести целокупную систему, где в высказывании мы подойдем к себе сзади, увидим собственный затылок, выскажем смысл предложения в самом предложении, опишем и субстанцию (нарратив), и субъект (метанарратив) — в общем, построим множество всех множеств. Лакан предупреждает: “Тот субъект, который полагает, что способен добраться до самого себя, чтобы указать на себя в высказывании, — не что иное, как такой объект”.
Но чтобы придать эротически аффективных коннотаций я называю неправильное использование языка п е р в е р с и в н ы м использованием. И вот можно перверсивно, вне иронического кокетства намёков и майи неузнавания обсудить отношения (даже зная, что до конечного смысла так и не дознаемся в делёзовско-кэролловском парадоксе регресса: n1 — n2 — n3 — …).

V. искажает цитату: "Чем женщину мы больше любим, тем меньше нравимся мы ей — то есть напором меня не возьмёшь". Я замечаю, что сказать "напором не возьмёшь" подозрительно узкое высказывание по сравнению с выражением полной невозможности "меня не возьмёшь". А раз есть такая спецификация, то вероятно существуют всё-таки некоторые ключики к желанию Другого, кроме напора (например, нарочитая прохладность или осыпание подарками). И я предложил V.: “Почему бы тебе не согласиться на такую нарративную перверсивную игру, где мы могли бы оба обсудить эти возможные доступы к твоему желанию, кроме напора, просто поименовать их, подсчитать и уже лишь потом, возможно, опробовать их?” Это попытка прийти в ту же точку романтико-сексуальной связи, в которую обычно приходят через ясность уже имеющегося чувства, но путём обходным, через азарт перверсии. (Другой, кстати, обходной путь — это пари Паскаля).
Ответ V.: перверсия-де “категория не из моего инструментария, а из твоего, Саша” (Паша, Маша, Ксюша… имя нам — легион). Но для осознания всей пикантности этого предложения вступить в игру потребовалось время, и когда эта мысль улеглась, она сработала в качестве перформатива (если угодно — заклинанием, как мне подсказала подруга Полина), породив определённые эффекты.
Предложение обсудить все возможные способы соблазнения само по себе есть определённый способ соблазнения. Операция подсчёта этих способов (метанарратив) сама включена в множество этих способов соблазнения (нарратив), являясь одним из элементов. Метанарратив не охватывает все нарративы, а лишь приплюсовывается к ним на правах ещё одного нарратива.

Это знание, полученное перформативным путём, и оказалось одним из главных трофеев романтического сафари. А к какому именно любовному событию это привело — уже в следующих сериях.