Тут самое время перейти к конкретным примерам из собственной эротической перформативной практики. Чтобы проникнуть в это дискурсивное пространство, необходимо примерить скафандр соблазнителя. А соблазнитель — это другое имя модернового субъекта, когда заходит речь о родовой процедуре любви. Соблазнитель алгоритмизирует поведение объекта своего чувства, пытается просчитать его действия и умело, по возможности незаметно, направляет его в романтический капкан. Конечно же, тут имеется властный аспект, и власть эта зиждется именно на бо́льшем знании об объекте, чем последний сам обладает о себе. Но мне не хочется быть венценосцем, и моя цель показать, как ломается механизм соблазнения благодаря измерению неподсчитанного (это же происходит, например, в великом эпистолярном романе Шарля де Лакло "Опасные связи").

Второе, что нам пригодится — это введённое несколькими постами ранее онтико-онтологическое различие эротического (как хаотического потока всех виртуальных возможностей) и сексуального/любовного или любого другого поименнованного (как традиционных позитивно-содержательных символических конфигураций).

Последняя ремарка перед полётом в космос — это использование заглавных букв для обозначения акторов, но не столько с псевдоблагородной целью сохранения анонимности, сколько для формульного форматирования субстанции с помощью связанных переменных. И спесивое Я — точно такая же переменная, лишь точка, занимающая позицию в системе отношений, а не гоббсовско-батаевский суверен.

Я говорил V. (но это мог быть и A., и даже D. или, если поднять все архивы, N.), что пора поменять стратегию нашего эротического взаимодействия. А то, что оно эротическое, у меня нет сомнения, если эротическое предшествует конфигурациям сексуального влечения или влюблённости. А распознаю я это поле как эротическое по ситуативному критерию корреляции потоков желания. Эти потоки — мой и V. — не пересекаются в конкретном жесте единого желания как удерживания вместе разделённого. Но они зависимы в том аспекте либидинальной экономики, что у V. своего рода перенос на мою фигуру в желании субверсировать мой авторитет и символический ореол компетенции.
Запрет или отрицание уже вписаны в структуру возможностей наказа. Поэтому Хайдеггер верно подмечает, что невозможно преодолеть метафизику простым проявлением негатива со снимка бытия, как хочет это сделать, например, Ницше. Ницше в “Антихристе” пишет, что христианская мораль полезна для нас как ориентир, если мы всего-то заменим термы на антонимические или во всех заповедях подставим второе отрицание, чтобы получить кодекс чести сверхчеловека: не подставляй вторую щёку, не не прелюбодействуй etc.

Итак, доселе нам был известен лишь один язык эротического — это язык иронии.
В ироническом взаимодействии можно пойти по пути или трансцендентного прочтения, или имманентного прочтения:
• Имманентное прочтение снимает пенку буквального смысла с высказывания: если субъект даже в шутку, но говорит о своей романтической/сексуальной заинтересованности, то именно это — таковая заинтересованность — и имеет место.
• Трансцендентное прочтение ищет смысл за текстом в разрывах между формой и содержанием, quidditas (чтойностью) и quammitas (каковостью), актом высказывания и высказыванием. В таком случае ирония воспринимается как несовпадение содержания и формы, что и вызывает комический эффект. Если V. шутит, пускай и эротически, со мной, то шутка и зиждется на действительном отсутствии влечения. Но так как этот иронический паттерн чересчур повторяем даже после некоторой точки признания, когда с моей стороны уже директивно артикулированы либидинальные притязания, то такая комическая обсессивность подозрительна. Происходит трансценденция трансценденции как отрицание отрицания: чрезмерность шутки о наличии желания скрывает настоящее желание. Имманентное и трансцендентное совпали.