Водитель всё допытывался, какие цели у меня в жизни. И я отвечал ему, что моя цель — это ЗНАНИЕ. Он спрашивал: “А зачем знание?”А я парировал тем, что любой ответ будет подобен отбрасыванию палочке собачке в дурной бесконечной игре телеологии. Вот ответь я ему, что для меня главное в жизни — это семья, столь же уместен, как и в случае со знанием, очередной вопрос: “А зачем семья?” — “Чтобы кого-то любить”. — “А зачем любить?” — “Чтобы чувствовать себя нужным”. — “А зачем чувствовать себя нужным…” Поэтому рано или поздно нужно властно и тавтологически, как в домино, сказать “рыба!” — и пресечь дальнейшую возможность выстраивать ряд “зачем”: “Знание нужно ради самого себя — ради знания. Это высшая ценность; море, в которое впадают все реки”.


Кажется, мой ответ был принят. Но сейчас я нахожу его несколько поспешным. Например, я думал, что не смогу прекратить общение с человеком, если человек продолжает существовать как автопоэтический, самообновляющийся эпистемологический субъект. Но наивность этой позиции потерпела крах, когда в ряде ситуаций телеология знания во взаимоотношениях легитимизировала нежелательные эффекты, потворствуя унижению или слабости (и тут для меня обрело хоть какое-то экзистенциальное значение доселе безынтересная категория “достоинства”). И из ситуации, которая уже без прикрас является коммуникативным тупиком и ристалищем для обоюдоострых уколов, по-прежнему по капельке выцеживается ЗНАНИЕ.

Ошибка в том, что эпистемологическая плодотворность не может быть (единственной) целью (во взаимоотношениях), но, скорее, некоторым попутчиком, сателлитом; в крайнем случае — детравматизирующим фактором, когда ранящее событие сглаживается прагматикой смысла и знания. Точно таким же целебным эффектом обладает, казалось бы, неуместная категория интереса в отношении масштабных травматизирующих событий. Интерес — это ни цель, ни причина, но экзистенциальный сопутствующий фактор выживания и стойкости. Помню, как в выпуске “Похитители детства” из цикла “Криминальная Россия” спасатели спрашивали освобождённых из заточения детей: “Какое самое счастливое воспоминание на время заточения?” На первый взгляд, идиотский и чуть ли не аморальный вопрос, но по сути, перекодирование серии травматических событий прошлого, которые обретают смысл в векторе к благу. Так же и всем известные (пардон за этот дурацкий новоязывский эвфемизм) события подтолкнули людей к большей мобильности, интенсифицировали адаптивные механизмы, дезавуировали идеологические иллюзии.

Но если не знание, то тогда что?
И я введу дополняющее альтернативное, столь же пустое означающее — воли.

Как диагностирует Ницше катастрофическую ситуацию нигилизма своей эпохи через диагностирование нигилистических тенденций прежде всего у самого себя, так и я констатирую дефицит воли у себя, который особенно подсвечивается некоторыми межличностными отношениями. Возможно, когда-то поток жизни и поток знания совпали, и знание было аккумуляцией жизненных амбиций. Но в онтотеологическом нарративе эпистемология, метафизика и спекуляция перетянули одеяло на себя, обделив вниманием жизнь. Впрочем, Хайдеггер в “Преодолении метафизики” трезво констатирует поспешность разведения мостов жизни и знания: ницшеанская метафизика пренебрегает мыслью при апелляции к “жизни” (“туман и путаница тёмного брожения жизни”), так и не заметив, что представляюще-планирующее (властвующее) обеспечение установленной данности настолько же существенно для “жизни”, как “наращивание” и жизненный подъём. Дезориентированный культ Вагнера окутал ницшевскую мысль ореолом “художественности”.

Определить волю (в контексте этого разговора) практически невозможно, кроме как циркулярным апофатическим способом, как делает Михаил Куртов в своём проекте технотеологии: техника — это не религия, а религия — это не техника. Но наша ситуация сложнее — воля это иногда и знание, а иногда — нечто большее. Поэтому скажем просто: воля — это Не-Всё (pas-tout) знания.