Но в отличие от упаднической риторики самоистребления цивилизации (сколько раз уже фильмически озвученной, например, в “Повелителе мух” или “Ангеле-истребителе”) и кондовых фантазмах о каннибализме и убийствах по-настоящему перверсивной и трагической сценой оказалась одна-единственная.

Ересиарх каннибальского причастия (Питер), науськанный своей благоверной (Барбарой — варваром), нерешительно замахивается палкой на камрада (Джима). В порыве гнева Питер припоминает, как когда-то Джима в школе застукали в туалете с парнем. Разозлённый Джим нападает на своего обидчика и убивает его. И совершает абсолютно бесполезный жест — он делает искусственное дыхание только что убитому приятелю. Это жест, в котором сочетается прагматический аспект (попытка спасти) и удачный момент для либидинального раскрытия потаённого желания.
Барбара, держа нос по ветру, мгновенно переобувается и убеждает Джима, что всегда любила его (хотя несколькими минутами ранее откомандовала Питеру напасть на него). И страстно целует окровавленного Джима на трупе своего мужа.

Так, поцелуй дважды становится жестом чисто формального единства совпадений разновекторных желаний и интересов, настолько переплетённых и сверхдетерменнированных, что мы уже не можем быть уверены ни в каком “самом деле”: то ли медицинский акт помощи, то ли легитимная возможность гомосексуального контакта, то ли мгновенная адаптация к изменившейся ситуации, то ли настоящая любовь и узаконивание адюльтера.