Новые Папины дочки и старые ценности Российской Федерации

Ныне моя жизнь приобрела (корректнее говорить, конечно, о потере, а не о приобретении…) полную остановку нарративности как аффектирующего двигателя концептуальной работы. Сейчас я не занимаюсь абсолютно ничем, кроме как инертного просмотра фильмов. В письме остаётся или фиксировать настоящее в его ненарративном аспекте (внутренний театр сознания), или же баять (байтить) о собственном историческом прошлом (О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас!) Налево пойдёшь — коня (подписчиков) потеряешь, направо пойдёшь — жизнь потеряешь (о вреде и вреде истории для человеческой жизни)...

В метафизике присутствия привилегированной опорой по производству настоящего (подлинного) является настоящее (текущее). В качестве дани минувшему величию этой судьбы бытия поставлю всё-таки на собственное настоящее, каким бы мелкотравчатым оно не казалось по сравнению с исполинами былой славы. А это значит, что писать и не о чем, кроме как о кино [ɐ kʲɪˈno — (a)cinéma].

В среднем я смотрю три фильма в день (ссылка на кинопоиск, кстати) и давеча ежедневно ходил в кинотеатр, пока ещё оставалось топливо для вылазок из дома. Среди просмотренного массива в том числе попадаются на стол и такие продукты как воскрешение “Папиных дочек”.

В интернет-баталиях принято поносить этот сериал. Но всеобщее негодование — это справедливая мзда (наказание и награда — Head and Shoulders, 2 в 1) за беззаконную попытку вернуть фантазм детства/юности/отрочества/молодости/былой свежести. Скажем ницшеански: эта попытка — слабость. Слабость не оседлать нарративную завершённость произведения и поддаться искушению парадоксального желания: вернуть то же самое, но иначе. Это буквально парадокс, ибо:
а) вернуть то же, но иначе строго логически нельзя;
б) но даже если этот невозможный акт совершён, то тут обнажается уже парадокс реакции: ты хотел то, что не хотел (ты не хотел то, что хотел).

Вот тоже предательство совершает режиссёр Николай Досталь. Мне нравится интерпретация Полины Музыки его перестроечной трагикомедии "Облако-рай" как агамбеновского жеста, на который поставлена вся жизнь жестикулирующего. Шалопут Коля, неприкаянно шастающий от соседа к соседу с докучанием бессмысленной болтовнёй, по глупости ляпнул, якобы уезжает на Дальний Восток. Кнопка нажата — слух быстро распространяется, и запущенная невинной ложью карнавальная машинерия про́водов Коли пробуждает весь город от провинциального замшелого сна. Финал фильма открытый, и, кажется, эту неопределённость развязки не выдержал даже сам режиссёр. Верность жесту профукана: спустя 15 лет Досталь снимает продолжение “Коля — перекати поле”. Сиквел строится на том же сценарном трюке, что и первая часть. Разве что ставка во лжи стала ещё выше; жест — шире. Конец идентичен оригиналу. Спойлер без спойлера.

Вот и новые "Папины дочки" — это очередная виньетка проклятия семьи Васнецовых (в новом поколении — Васильевых), где теперь от Веника уходит экс-готесса Даша, оставив на его попечительстве четырёх дочурок, таких же карикатурных, как и их тёти: типичный подросток, деляга, ботаничка и просто маленькая девочка. Наслаждение зрителя (подчас в маске разочарования) преимущественно зиждется на узнавании прежних героев, появляющихся в кадре сквозь толщу лет.

Но так ли плохи “Папины Дочки. Новые”? И могут ли они существовать вне сравнения со своими предшественницами?