В зависимости от того, что мы воспримем как базис, а что как надстройку (конечно же, локально и контекстуально), мы получим разные интерпретации таких профессиональных предпочтений.
В качестве ситуативного определения примем следующее: субъективация — это эстетизация психической конституции. Базис — это психическая реальность, а идеология тогда будет в классическом смысле надстройкой. Тогда выбор подобных занятостей — это или такой истерический ответ на собственную невписанность в привилегированное интеллектуальное сообщество, плевок в завсегдатаев “Бродячей собаки”, но вместе с тем и отморожу-себе-уши-маме-назло, или же гендерная компенсация нехватки собственной маскулинности, или что-нибудь ещё.

Но подрывает ли этот найденный “исток” “истинных” намерений высокие слова о смысле труда? В “Тимее” Платона тела названы инструментами времени. И труд как раз является таким опытом претерпевания времени. Симона Вейль знала это не понаслышке, всё время бросаясь в труд, к которому никогда не была готова: рабочей на заводе или крестьянкой на поля.
Её перформансы — это свидетельство о невозможности солидаризации с рабочим классом лишь на дискурсивном уровне вне практического измерения. Конечно же, это стремление всегда будет несколько игровым, но то же верно и в отношении всякого чужого опыта, априори непроницаемого для нас.

В повести Чехова “Моя жизнь” главный герой Мисаил, выходец из семьи городского архитектора, уходит работать маляром и становится чужим среди всех: прежнее общество его не принимает, рабочие его не понимают.

Или чеховская сестра Ирина. Выросшая в тепличных условиях генеральской семьи она фантазматически рисует образ полнокровной жизни в труде: “Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить… Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги.... Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается... о, как это ужасно!”
Устроившись же телеграфисткой, она понимает: нет, в труде не спасёмся.
“Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло”.
Именно тепличные условия и развили в ней эту гиперсензитивность, которую она мечтает отныне преодолеть, но не может.

Впрочем, я не того классового происхождения, чтобы выглядеть ряженым в рабочей робе…