[Сон]
Рaзнополые это плюс.
Опубл. 1998 г.

— М. Нилин работает в жанре found poetry, высвобождая фразы из привычного дискурсивного вольера и транспортируя их в иной контекст, одновременно и отрицающий, и дополняющий аутентичный. В рассматриваемом нами случае фраза подслушана из советского канцелярита: «разнополые дети» давали определенные преимущества при попытках улучшения жилищных условий. Заголовок уподобляет советскую действительность минувшему сну (скорее, кошмару, чем сладкой грёзе).

Но куда интереснее вместо пересказа Кузьмина [1] рассмотреть стихотворение в более абстрактной и фундаментальной плоскости. Дабы понятие пола имело смысл, полов должно быть больше, чем один (но необязательно два). Однако возьмём двоицу как минимальную форму различия par excellence. И здесь бинарность структуры редуцируется к одному из пол_юсов дихотомии (плюсу). То есть логический субъект (”разнополость” как само различие) рематически и аксиологически описывается в терминах одного из элементов (“полов”) этого различия (как гегелевское различие качества и количества само является качественным, а не количественным).

Куда же делся минус как необходимый компонент дифференциации? А он в буквальном смысле оказался стёрт. Конструкция составного именного сказуемого в русском языке при опускании копулы требует пунктуационного вмешательства тире, омографичного знаку минуса (разве несколько обкорнанного по сравнению с). Здесь же мы видим исчезновение не только глагола-связки, но и следа этой ретуши — тире-минуса. При этом графически плюс (+) уже, как могильный крест, одновременно хранит и скрывает — хоронит — память о минусе (-) как составной части своего начертания. Fiat lux с необходимостью подразумевает прежде: non fiat tenebrās. В том-то и состоит смысл деконструктивистской операции: высвечивание репрессированного элемента, элиминация которого фундирует всю систему позитивной метафизики присутствия как данности полноты смысла.

Кто же оказывается репрессированным, кроме самого бытия в заслонённости сущим? Разговоры о поле и разнополости неизбежно направляют мысль на гендерную проблематику. Часть 1 статьи 121 (“мужеложество” (статьи за “лесбиянство” же в советском законодательстве не было — опять лишь один на месте двух!)) была исключена из УК РСФСР лишь 27 мая 1993 года. Не следы ли уранической любви на простыне окажутся уликой преступления по забвению бытия?

Косвенно связь бытия и пола может быть увидена и в другом моностихе (как раз с сохранённым глаголом существования) Нилина, подчёркнуто фрагментарном двухсторонними многоточиями: …есть и девки мужское надевают… Мы унюхали верный путь.

Возникает вопрос (переходим к found prose): “Как половое различие может существовать в области чистой феноменологии (или фундаменталь-онтологии), если всё онтическое (первичные половые признаки, биологический пол, гендер, идентичность) берётся за скобки?

«Без сомнения, можно полагать, что разделение на "мужское" или "женское" как раз является случайностью для "человеческой реальности"; можно также сказать, что проблема полового различия ничего общего не имеет с проблемой существования, поскольку мужчина, как и женщина, "существует" – ни больше ни меньше» (Сартр, “Бытие и ничто”).
Однако бытие остаётся у Сартра ангельским. Бесполое существо, с которым мы хотим заниматься любовью, — это Другой, который в феноменологии Сартра выступает лишь отражением нашего собственного Я: «всё обстоит так, как если бы привычная любовь и педерастия ничем сущностно не отличались»” (Делёз, “Описание женщины”) [2].