ИИ перестал быть только потенциальной технологией или «трендом», став базовой инфраструктурой, столь же имманентной, как электричество. Потенциал алгоритмов и машин автоматизации реализовался через массовое внедрение агентивных систем и породил новые, непредсказуемые формы реальности. Главная проблема для меня здесь не потребление энергии или отношения с кибернетическими любовниками, а упор на человекоподобии, на «милые» образы, которые помогают текущим капиталистическим отношениям утилитарно функционировать. В 2026 году любовь к машине даже не обязательно будет лежать в сфере сексуального, но скорее в сфере заботы, которую предвосхищали Ник Срничек и Хелен Хестер. Но даже там машина не обязана быть человеком или эманировать из «общего интеллекта», как пишет Негарестани, у которого интеллект — это рефлексивное использование концептов и способность предпринимать и приписывать нормативные обязательства. Напротив, интеллекты существуют в своих необходимых средах, будь то интеллект животного или машины, а человеческий разум выступает континуумом сред. С человеческого разума можно начать познавать труд и аффекты нечеловеческого, но стоит начать с маленького континуума: как поддерживать смысловую когерентность в поле, перенасыщенном шумом?
Может ли нечеловеческий интеллект лгать, является ли галлюцинации лишь ошибками в программном коде? В недавней статье Epistemological Fault Lines Between Human and Artificial Intelligence исследуется иллюзия достоверности суждения, где логическая когерентность для машины становится эпистемически важнее лингвистической правдоподобности. Но виновата ли в этом машина или же сама логика кода? Разве HAL 3000 из «Космической Одиссеи» виноват в том, что он следовал аварийной инструкции протокола космического корабля? Важнее уметь навигировать в мире, где суждения и истины распределены между людьми и машинами, где протоколы живого и неживого, но разумного могут сосущетсовать друг с другом.
Человечество — это локальный катализатор, запустивший процессы, суверенитет над которыми ослабляется. Это не хорошо и не плохо: будущее определяется логикой технобиотического спайки и постчеловеческого ускорения, где этика будет заключаться в поддержании хрупкой когерентности всей системы, а не её антропоцентрического фрагмента. Этот год подтвердил: имманентная виртуальность — не абстракция, а реальность настоящей эпохи. Возможно, как пишет Дэвид Роден, прогресс в ИИ и когнитивной науке породит образы мышления в силу грубого успеха одних парадигм над другими. где произойдёт т.н. «семантический апокалипсис», разрушение интенциональности или нормативности. Но конец смысла — это ещё не конец человека, это раскалывание мифов и тропов, которые обуяли человеческую культуру, человеческой исключительности в сфере искусства, смысла, агентности.
Волны моральной паники по поводу «нарушения интеллектуальной собственности» и дипфейков, обвинения языковых моделей в «краже» напоминают, что вопрос технологии — это в первую очередь вопрос власти, над дискурсов ли, над капиталом ли, над жизнью ли. Акселерационизм или варварство. Товарищи левые аселерационисты в далёком 2011 году писали, что:
Мы стоим перед непростым выбором: либо глобальный посткапитализм, либо медленная фрагментация и дегенерация, вечный кризис, планетарная экологическая катастрофа.
Необходимо конструировать будущее. Оно планомерно уничтожалось неолиберальным капитализмом и дешёвыми угрозами большего неравенства, конфликтов и хаоса. Крах идеи будущего является симптомом регрессивного исторического состояния нашей эпохи — никак не признаком зрелого скептицизма, как пытаются нас убедить политические циники новых мастей. Что несёт с собой акселерационизм, так это более современное будущее — альтернативу современности, которую неолиберализм по своей сути не в состоянии предложить. Необходимо заново взломать будущее, раздвинув наши горизонты, чтобы обнаружить безграничные возможности Извне.