​​Разговоры о революциях в дискурсивной риторике сытой буржуазной Европы и сытой (но по-иному) и не менее буржуазного Китая и России из года в год носят ритуальный характер. Нет более презренного и мерзкого существа, чем т.н. западный левый, поддерживающий далекие от своего дома империализмы назло своему.

Мифология протестов, от Чили, Бразилии, США, Мексики, Ирана до Франции и России неизменно опирается на миф об Октябре, на эгалитарный миф о лучшем мире без классов и угнетения, с мечтой о безгосударственном обществе самоорганизованных сообществ, где побеждена эксплуатация труда (и трудом), нет расизма, сексизма, гомофобии любого толка, а (не)человек свободна только тогда, когда свободен другая. Годовщина Октябрьской революции в самое переломное время за всю историю постсоветской России переносит точку бифуркации истории – то есть сам революционный жест, кем бы он ни был совершён – из категории утопического в категорию возможного.

В самом жесте мифотворчества нет ничего дурного, миф – это знак, структуралистски говоря. Как писал Барт в "Мифологиях", суггестия мифа как знака может быть распространима на все продукты культуры вокруг, но капиталист в этом жесте суггестии, обескровливает реальность, лишая её "реального" смысла. Логично предположить, что освободительный жест в такой ситуации – жест эмансипаторной техники расколдовывания реальности, но поскольку избавиться от знаковой системы можно только устранив язык как таковой (что пока не представляется возможным, и это, как по мне, значительное упущение марксисткой идеологической критики), такая техника "трансплантирует" живую кровь (sanguinem vivum) в машину мифа (переигрывая название книги Л. Мамфорда "Миф машины"), в машину как систему связей между гетерогенными элементами. Где Барт критиковал миф как структура власти, Мамфорд в машине как новом типе управления видит воплощение нового типа власти на протяжении истории. Принципиальная нестабильность таких машин, работающих на грани поломки – вот что такое машинное бессознательное эгалитарного мифа по Ж. Делезум и Ф. Гваттари, в отличие от мифа реакционного, миф эгалитарный открыт к внешним соединениям, к поломкам и выкинутостью из властного производства желания, в с ним и мифа как ригидной структуры.

Соответственно, миф об Октябрьской революции это не сама Октябрьская революция с её первоначальным низовым запалом, надеждой на окончание централизованной власти и началом настоящей рабочей демократии, самоуправлением в бывших колониях, освобождении женщин, но с практически сразу же введёнными военными мерами в политике, запрету политической оппозиции, несогласием и отменой демократический выборов, оправдываемой Гражданской войной и последовавший за ней реституцией частной собственности и авторитарной власти, но актуализированная попытка реальных политических изменений, после которой история капитализма не могла оставаться прежней и самое главное событие XX века. И эта противоречивость даты подтверждается совпадением дней рождения Троцкого и Махно – двух идеологических противников из противоположных лагерей революции – на дату Октября.