Само это слово изобрел в 1990-х Жак Деррида, составив его из «онтологии» (учении о бытии) и английского глагола «haunt», относящегося к деятельности привидений. Оно выражало кризис истории, ощущение которого возникло у западных интеллектуалов после крушения социализма, чувство, что пустое настоящее наполнено призраками исчезнувшего будущего. Через 10 лет Фишер дал этому понятию новую жизнь, назвав «хонтологическим» появившийся в 2000-х стиль электронной музыки — распадающейся, заполненной потрескиваниями, призрачными голосами, едва уловимыми следами старых мелодий, пронизанной меланхолией и открывающей современность как огромную руину.

Довольно большую часть книги составляют разговоры с пионерами хонтологической сцены (Burial, The Caretaker, John Foxx) и подробный анализ их записей. Чтобы вполне погрузиться в эти тексты, нужно увлекаться электроникой. Однако хонтология для Фишера не только стиль, но и имя особенного модуса существования в современности — модуса, противостоящего торжествующему постмодернизму.

Постмодернистская культура одержима прошлым. Здесь есть парадокс: мы живем в мире, трансформирующемся с такой скоростью, что наша психика едва справляется с переменами, но популярная культура отказывается выражать эту новизну. Вместо этого она предлагает успокоительное узнавание — коллаж из старых стилей и образов, подновляемых новой техникой. Тут возникает контраст с эпохой молодости Фишера. Время нестабильной и мрачноватой социал-демократии 1970-х было одновременно временем расцвета «популярного модернизма», радикальных экспериментов на телевидении, в кино, в музыке, в архитектуре. Массовая культура была озабочена будущим. Оно представлялось тревожным, но оно точно существовало. В постмодернизме будущее отменено. (Фишер пишет о Британии, но удивительно, насколько легко, при всех фактических различиях, его анализ переносится на российскую ситуацию.)

Хонтология — и музыкальный стиль, и философия — также видит это исчезновение перспективы, но отвечает на него по-другому. Вместо комфортной симуляции, отупляющего пастиша фрагментов прошлого, она дает почувствовать саму утрату, открывает руину утопии под фасадом торгового центра. Ее ответ — это ответ меланхолика, обнажающего упадок и на свой лад упивающегося им.

В некоторых эссе Фишера отчаяние почти доходит до экстаза. И тем не менее он считал, что хонтология дает шанс не только сдернуть фасад с фальшивого настоящего, но и обнаружить новое будущее. Возможно, поэтому ему настолько не нравился Зебальд — великий меланхолик, не оставлявший в мире места для малейший надежды. Кажется, что в Фишере боролись политическая ангажированность, искренняя вера в сопротивление и столь же страстное влечение к смерти. Эта борьба откровенно звучит в некоторых его текстах и часто вызывает больше волнения, чем сами их сюжеты".